Прочитайте, как обстоят дела у сайта Дневников и как вы можете помочь!
×
16:59 

It's show time!

Титановые голосовые связки Донны Ноубл
Быть, а не казаться.
А если точнее, то это поздравляшки-тайм. И раздача ништяков всем, кому я обещала драбблы в подарок.
Мои дорогие! Буду краткой: спасибо за то, что вы есть в моей жизни. Вы делаете её лучше - и её, и меня саму. И пусть к каждому из вас в этот Новый год приедут вагон и маленькая тележка, полные того, что необходимо вам для счастья.

1. Neo ttaemune-
Дорогая Лилиана! Желаю тебе, чтобы в наступающем году на твоей жизненной дороге было поменьше муд... мудрецов. И чтобы из-за туч, наконец, выплыло солнце.

В первые недели после Игр Китнисс боится всего.
Она боится каждого шороха; заслышав что-нибудь, нервно вскидывает голову и судорожно оборачивается. Это кажется ей настолько абсурдным, что хочется смеяться до слёз и истерики, застывшей в груди колючим комком, вот только не получается. Кому, как не ей, опытной охотнице и победительнице Голодных Игр, знать, что звук – это признак жизни, текущей по жилам быстроногой и острокрылой дичи, сигнал того, что враг поблизости почти выдал себя, подсказка, помогающая выжить во всех смыслах этого слова. По-настоящему жутко на арене становилось именно тогда, когда лес тисками охватывала тишина; когда же она бежала прочь от Рога Изобилия, когда уничтожала запасы профи, когда сражалась с Катоном, страшно не было. Вернее, было, но ровно настолько, что кипевшего в крови адреналина хватало, чтобы пересилить страх. Но когда после выстрелов пушки воцарялось безмолвие – вот тогда боль, усталость и ужас происходящего накрывали душным одеялом с головой.
И когда они с Питом стояли, сжимая в ладонях, измазанных кровью и алым соком, ягоды морника, беззвучно считая до трёх и готовясь к отчаянной смерти, а тишина звенела в ушах, ей было страшнее всего.
Китнисс боится стерильной безликости комнат их нового дома в Деревне Победителей, где всё чужое, до боли неуютное, странное пустотой жилища, в котором прежде никто никогда не жил. Это не её обитель, не её крепость, продуваемая зимними ветрами и пряно пахнущая травами – в пустых комнатах она не может отделаться от ощущения, будто она вновь в Капитолии и скоро ей предстоит стать розочкой на торте распорядителей Игр, аппетитным яблоком, вложенным в пасть запечённого поросёнка.
Тем самым яблоком, в которое она сама выпустила стрелу.
Китнисс боится испитого лица Хеймитча с тяжёлыми веками, который, завидев её, неизменно кривит губы, прежде чем приложиться к очередной бутылке. Он знает её отчаяние лучше кого-либо другого – он сам был в её шкуре, он слишком похож на неё, он ровно такой же сломленный бунтарь, которому Капитолий указал на его место. И в его отдающей хиной и спиртом усмешке она различает одну и ту же фразу, от которой по хребту пробегает холодок.
Поберегись, солнышко, самое страшное ещё впереди.
Китнисс боится неловко и грустно молчащего Пита, стараясь избегать его и не заглядывать в небесно-голубые глаза, на дне которых туманом стелется печаль. Избавиться от мысли о том, что она его предала и растоптала, и одновременно от необъяснимой злобы на то, что они связаны слишком тесно, так тесно, что становится больно, у неё тоже не выходит, и она прикусывает обветренные губы, когда срывается на бег, едва завидев его на другой стороне улицы.
И в глаза мистера Мелларка, точно такие же грустные, как у его сына, она тоже старается не смотреть. Будто бы это не её вина в том, что женщины её рода отвергают мужчин его рода.
Может быть, и в самом деле не её.
Но больше всего остального Китнисс боится теней. Вздрагивает, когда различает за собой тёмный силуэт, очерченный дрожащим светом ламп, и готовится отразить ещё один удар Мирты, а потом безвольно, словно обвисшую плеть, опускает руку и бледно улыбается зовущей её по имени Прим. Вырывается из объятий дремоты и спрыгивает с излишне удобной и мягкой постели, заслышав шаги и увидев ползущую из-под двери тень, но тут же замирает, встретившись взглядом с матерью…
И ей кажется, что она сходит с ума, что это издевательство и пытка, что это способ не дать забыть то, что и так выжжено в памяти калёным железом, и ей хочется забиться в угол и выть и кричать так, будто её крики что-то изменят.
Но всё и так слишком изменилось в тот миг, когда холёный пальчик Эффи Бряк вытянул на Жатве листок с именем Примроуз Эвердин.

2. Седая Верба
Мой милый, дорогой, безмерно обожаемый братиша! Я желаю тебе не вешать нос и всегда находить поворот налево, когда он будет тебе нужен. И никогда, никогда не забывать, что я с тобой. Твой непутёвый, маленький, шумный бро.

Тот, кому судьбой против его собственного на то желания было предначертано убивать, созидать желал ещё более сильно, чем любой другому. Это и было слабостью Уриэля – одной из многих и такой же непозволительной блистательному ангелу, как остальные.
Но когда уходишь за черту, становишься преступником и теряешь лицо, терять ещё и собственные слабости совсем несправедливо. Конечно, Уриэль лучше иных знал, что справедливости на Небесах не осталось уже давно, уже после страшной войны Небес и Ада, но именно потому и посчитал себя вправе оставить себе кое-что взамен.
Он мечтал о двух вещах – о взаимной любви и о возможности создавать, а не уничтожать. И если первое желание не было выполнимым ни при каких условиях, то со вторым можно было что-то придумать.
И Уриэль стал творцом.
Ирония была в том, что ему никогда не позволили бы делать это на Небесах. Там Уриэль, пламя Господне, имел собственные обязанности, ношу, которую не смог бы нести никто, кроме него. Чертоги же у корней Иггдрасиля, в которых его не могли найти светоносные ублюдки, называвшиеся ангелами, дарили подобие покоя и возможность потешить свою израненную душу. Именно там, в аду, он и стал творцом. Богом в миниатюре. Чёрно-белым богом.
Он лепил её медленно и старательно, из того материала, что был ему подвластен, ласково струился в руках зелёными стеблями и чернозёмом стелился у ног. Он мог позволить себе не торопиться; у него было очень много времени. Целая бесконечность.
Он лепил её, аккуратно оттачивая каждую крохотную чёрточку, кропотливо разглаживая шероховатости там, где их не должно было быть, формируя прекраснейший в мире силуэт.
Он знал, какой она должна была стать; знал до малейших деталей, представлял так идеально и досконально, как это могло делать лишь существо, несчастно любившее и лелеявшее в сердце один нежный образ. О, нет, увы, не нежный. Гордый, ледяной и искристый – истинная бестия, но красивая и сильная настолько, что захватывало дух.
Он дал ей смоляные волосы, тугими кольцами вьющиеся меж его пальцев. Он никогда не касался волос той, что стала его вдохновением, но отчётливо осознавал, что они на ощупь должны быть именно такими. Совершенными. Он подарил ей нежную кожу, тешившую прикосновения ложным теплом. Он нарисовал ей пухлые карминовые губы, распустившиеся лёгкими лепестками. Он вдохнул в неё жизнь и, боясь, отчаянно стыдясь и вместе с тем глубоко желая того в самых потаённых уголках сердца, любовь к нему.
Когда она распахнула глаза, точь в точь такие, какие он себе и представлял, он улыбнулся впервые с тех пор, как произошло его падение.
Он не мог знать, что ныне пал ещё раз.
- Хозяин! – почти пропела она, его создание, голосом женщины, которую он любил.
И Уриэль понял, насколько он был жалок.
Алексиэль бы никогда не сказала этого слова. Как же глупо и самонадеянно было полагать, что вместе с внешностью он мог дать своей игрушке частицу её души!
Кукла была безупречной настолько, насколько возможно, но в этом и крылся обман. Внешне – великолепная копия прекраснейшей из небесных мятежниц, внутренне она не имела с Алексиэлью ничего общего. Ни её ума, ни крутого нрава, ни холодного благородства и силы, которой блистал Органический ангел, он ей дать не смог.
Копия, всего лишь копия. Любившая его, конечно, со всей беззаветностью, но… как же невозможно далека она была от оригинала! Пародийна настолько, насколько комичен свет лампы по сравнению с огненной мощью Солнца.
- Почему Вы плачете, хозяин? – спросила кукла, обеспокоенно склонив голову.
Уриэль не смог ответить.

3. Bonny Rain
Мой милый золотой человек! Я очень перед тобой виновата. У меня не хватило времени на то, чтобы написать тебе подарки и на Новый год, и на день рождения, поэтому прими этот драббл, пожалуйста, за оба праздника. Мне правда стыдно, и нет мне прощения, но я дарю его тебе от всего сердца. Он маленький, больной, почти выстраданный, но я надеюсь, что тебе он придётся по вкусу.
И самое главное: моря, а лучше океана удачи в Новом году! Не мне говорить, как это нужно студенту.

Анна держится прямо, смотрит холодно, с искристым вызовом. Благородное достоинство в каждой черте, долгими годами выдержанное, словно хорошее вино, плотно сжатые алые губы, бледные кисти с переплетёнными тонкими пальцами.
Никто ещё не знает: губы сжаты, чтобы не дрожали так предательски. Пальцы сплетены, чтобы не было видно влаги, покрывшей ладони. Никто и не должен этого узнать: Анна хорошо играет в такую игру, играет уже многие сотни лет.
Пламя лампы с треснутой ножкой живое и робкое, и Анна не отводит от него взгляда. В этом неловком свете не ясно, какой грубой стала её кожа, не видно, что морщинки и изломы скопились в уголках ярких голубых глаз и полных губ, не понятно, как резко очерчены скулы, прорезавшиеся на осунувшемся лице. Так лучше; пусть думает, что всё хорошо. Пусть считает так до самого конца.
Стыдливая, глупая, насквозь лживая гордость.
- Я думал, что ты не придёшь, - говорит Альфред, и ей кажется, что их разделяет не маленький круглый столик с бледно-розовой скатертью, а целая вечность. И голос его доносится будто не со стула напротив - из самого Ада.
Им всем суждено в нём гореть. Им обоим – точно. Места для них уже готовы, и поезд вот-вот готов отправиться. Даже билеты на руках – револьвер с одной пулей.
- Это для нас, - усмехается он, кивком головы указывая на револьвер. Смит и Вессон. Так очевидно, что набивает оскомину.
- Вот оно что, - отвечает Анна, надеясь, что голос её звучит ровно, и переводит взгляд на оружие, тускло поблёскивающее в золотистой тьме. Смотреть куда угодно – лишь бы не на этого безумца с глазами за тонкими стёклами очков, которые глядят ей прямо в сердце.
Чёрное, страшное, одинокое сердце.
- Ты сходишь с ума вместе со мной. Этот мир – он безнадёжно болен, он сгнил до самого основания… тебе так не кажется?
Анна нервно поправляет карминовый шейный платок, чувствуя, как холодок скользит по костям.
- Только не рассказывай мне, будто позвал меня сюда, чтобы поговорить о мире, а не о… - она замолкает, с досады скрипнув зубами, но проклятое и заветное слово «нас» с её губ так и не срывается. Только для Альфреда достаточно и этого.
- Ты права. Потому что я хочу говорить о том, что происходит между нами. Я хочу дать нам шанс закончить всё это раньше, чем главы правительств прикончат нас самих… русская рулетка, Аня. Я никогда не рассказывал тебе, почему мы называем её русской?
- Мне плевать, честно говоря. Зарядил бы тогда его весь. Чтобы уж наверняка, - она давит усмешку, и её ясные лазурные глаза от этого становятся тяжёлыми, тёмными. – Я ни за что не поверю в то, что ты собрался совершать ритуальное самоубийство двух влюблённых. О, позволь, угадаю: там и не две пули вовсе, а шесть, и ты позволишь даме стрелять первой, а когда мои мозги разукрасят эту чудесную скатерть, никаких проблем уже больше не будет. Верно, мой милый?
- Аня…
Ох, не этого он ждал, совсем не этого, а чего именно, Анна уже никогда не узнает. Каждое слово – надрывом, по больному, по ещё живому, и Альфред становится всё бледнее с новой песчинкой, проскальзывающей из верхней чаши часов в нижнюю. Но Анна продолжает: отчаянно, зло, жёстко.
- Я поддержу твою игру. Я пожила достаточно; это ты ещё молод и зелен. А на моё место придёт новая Анечка. Или Лизанька. И её ты будешь обнимать точно так же, как и меня.
Револьвер студит пальцы, и она подносит его к виску. Главное – не прекратить, не сдаться, не сломаться, довести этот отчаянный фарс до конца. Потому что, как ни больно это признавать, он прав, да и быть шлюхой своих собственных людей она безнадёжно устала.
- Запомни меня такой, Альфред. И утешься тем, что я не люблю тебя, - чеканит она и закрывает глаза.
После сухого щелчка она слышит лишь то, как громко, почти что набатом, стучит кровь в её голове.

4. Zato
Человечище! Ты прекрасен и всячески необыкновенен, и я желаю тебе всевозможной праздничной хурмы все 365 дней в году. В тебе есть фантастическая искра - не давай ей угаснуть, хорошо?

Даэ не строил себе иллюзий.
Он был прекрасно осведомлён, что в Организации его не любят. Не просто боятся – подчас даже ненавидят, испуганно и зло сверкая глазами в ответ на его блаженно спокойные речи. Так смотрят загнанные животные, которые знают, что их смерть близка, но всё равно надеются спастись; чуют угрозу, пахнущую кровью и гнилью, но всё равно лелеют мысли о том, что её удастся отвести.
И ведь поистине – те, кто ходят со смертью рука об руку, порой становятся гибельно беспечны по отношению к ней. А в Организации со смертью был помолвлен каждый.
Даэ помнил, как часто при встрече с ним отводят глаза, страшась его уродливой левой половины лица, но ни собственная внешность, ни политические интриги, ни страхи людей, за глаза называвших его чудовищем и ублюдком, его уже давно не волновали. В конечном итоге, он не интересовался ни миром вокруг, ни даже судьбой Организации, на благо которой работал, в той степени, в которой это было нужно делать верному псу господина Римуто. Пусть даже она и рухнула бы вот прямо сейчас, когда под её стенами бушует пламя восстания, разожжённое появившейся из небытия Мирией, которой как никогда хорошо стало подходить её прозвище! Пусть даже сам Даэ исчез бы в этом не знающем пощады и алчущем крови и криков пламени! Он точно знал одно: если бы смерть пришла к нему сейчас в облике светлокудрой женщины, ещё не так давно побывавшей под его ножом, он был бы счастлив.
Потому что единственным, что пробуждало в нём страсть, восторг и трепет – да и ровным счётом хоть какие-то эмоции – были его эксперименты. Его творения.
Его девочки.
А они сегодня были великолепны.
Наблюдая в окно за тем, как неспешно выходят на поле боя его последняя тройка, Даэ ликовал. Три этих воительницы стали венцом его гения, лучшим из всего, что он когда-либо делал. И только они позволили ему почувствовать себя творцом в самом высоком смысле этого слова – Творцом, способным потягаться с самим Господом, вера в которого едва ли осталась ещё хоть где-то, кроме святого города Рабона.
Движения среброглазых женщин были ещё не столь грациозны и ловки, как ему хотелось бы, но он видел, как наливаются мощью их конечности с каждым шагом, как былая неуверенность и непонимание улетучиваются прочь подобно утреннему туману над водой, как спадает смертельная пелена с их глаз.
Гистерия. Кассандра. Роксана. Лучшие. Прекраснейшие. Совершенные.
Даэ был горд настолько, насколько мог бы быть горд любящий отец, вырастивший чудесных детей. Эти женщины и были его детьми; не наигравшись с их телами и душами при их жизни, он продолжил начатое в их новой нежизни.
А рассвет за окном, тем временем, стремительно окрашивался в алый цвет.
- Они так быстро расправились с мятежницами! Невероятно! – шепотки расползались по залу серебряными змейками, эхом отражаясь от каменных стен.
- Вы же не намерены возмутиться тому, что они слишком сильны?
Молчание сказало больше, чем было нужно. Даэ понимал, что на самом деле ещё ничто не окончено. Бой, прекрасный, ужасающе жестокий, кошмарно кровавый в своём апогее, ещё лишь только начинался. Именно по этой причине он улыбался и не считал нужным скрывать свою радость.
Это будет завораживающее зрелище.
Ведь сегодня его девочки явят этому миру истинное совершенство.

5. Morrigan33
Мой дорогой яростный ПруВенщик! В новом году я желаю тебе больше фантворчества, хорошего и вкусного, про тех, кого ты любишь. И высокого голубоглазого блондина, конечно же! (если ты понимаешь, о чём я ;))

- Miatyánk, aki a mennyekben vagy, szenteltessék meg a Te neved.
Эржбета не знала другой жизни; её нашли на пороге старейшей католической церкви Будапешта, когда ей не было и двух недель, и сострадательные монахини, конечно, не могли оставить в беде плачущее дитя. Она выросла, окутанная запахом ладана и теплом тающих свеч, воспитанная в святой, неколебимой вере, и это было правильно. Маленькую послушницу, тихую и добродетельную, с неизменной искренне искристой улыбкой, от которой словно бы становилось светлее, любили все: и церковные служители, и приходившие по воскресеньям на службу дети, которым она украдкой давала кусочки сахару, и рыночные торговки, к которым она ходила за продуктами, никого не забывая приласкать добрым словом.
Ныне Эржбете было семнадцать, но в душе её всё ещё жил чистый и невинный ребёнок, который умел разглядеть чудо в мерцающих огнях праздничного убранства монастырей.
- Jöjjön el a Te országod, legyen meg a te akaratod, amint a mennyben, úgy a földön is...
- Эржбета! – раздался красивый, мягкий голос настоятельницы, и девушка поспешно встала со скамьи, почтительно поклонившись ей, а потом замерла, не смея поднять глаз.
- Подойди ко мне ближе, дитя моё, не бойся, - продолжила она и ласково повела рукой; та послушно приблизилась к ней.
- Да, матушка.
- Нашу обитель, Эржбета, сегодня почтил своим присутствием важный гость. Он пожелал взглянуть на тебя, девочка.
Её растили в послушании и смирении, и потому она не задала ни одного из возникших в её сознании вопросов, хотя ей и ужасно того хотелось. Что могло гостя, да ещё и важного, заинтересовать в ней? Что могло случиться?
А вдруг – и от этой мысли сердце её встрепенулось пойманной птичкой – он что-то знает о её происхождении, её корнях, уходящих в незыблемую черноту прошлого?
Снедаемая любопытством, Эржбета шла позади настоятельницы, как то ей и полагалось. В монастырском саду было ненамного теплее, чем в самой церкви; сентябрь выдался ненастным, холодным, вот и сейчас солнце было скрыто плотно сомкнутыми чернильными тучами.
В воздухе пахло приближающейся грозой.
Возле ещё не совсем отцветших алых георгинов стоял высокий человек в чёрном, расшитом золотом, камзоле, несомненно, очень дорогом, бледный, с пепельно-белыми волосами и глазами, оттенком походившими на эти цветы. Или, может быть, даже на кровь, внезапно осознала Эржбета, замерев возле монахини.
- Меня зовут Гилберт Байльшмидт, - сказал человек слишком медоточиво, нарочито ласково, и ей не понравился этот голос. Он отчего-то пробирал по самое нутро, заставлял всё внутри сжиматься и сворачиваться в тяжёлый ком, и Эржбета почувствовала, как нехорошо ей стало. В поисках помощи она оглянулась на настоятельницу, но та, как ни в чём ни бывало, улыбалась в ответ, словно ничего не замечая.
- Стало быть, тебя зовут Эржбета? – продолжил он, наклонив голову. – Ах, полагаю, не может быть никакого сомнения; ты так похожа на свою мать…
- Вы знали мою мать, господин? – встрепенулась она и тут же затихла – ей не дозволено было говорить с мужчиной без дозволения старшей монахини, однако та благосклонно улыбнулась ей и положила руку ей на плечо. Так Эржбета почувствовала себя лучше, более сильной и защищённой, словно капля Божьего благословения ещё была с ней.
- Да. Я расскажу тебе о ней, но не сегодня… сегодня я должен был убедиться, что ты и в самом деле та, кем я ожидал тебя увидеть, - усмехнулся он, и улыбка его чем-то неуловимо напомнила змеиную. – Простите, что потревожил Ваш покой, но в скором времени я надеюсь взять это бедное дитя под свою опеку, - коротко поклонился он настоятельнице. – К сожалению, я вынужден покинуть вас; меня ждут при дворе Его Величества. Благодарю Вас за то, что уделили немного внимания моей скромной персоне, матушка Биргитта.
- Храни Вас Господь, господин Байльшмидт, - ответила женщина и осенила его крестным знамением.
От Эржбеты не укрылось, как дёрнулись его плечи и как с почти бескровных губ сорвался свист, похожий на шипение. А когда он, прежде чем повернуться на каблуках, свинцовым взглядом прошёлся по ней, ей показалось, что он заглянул ей в самую душу, и то, что он увидел там, пришлось ему по вкусу.
Потому что он провёл кончиком языка по губам и улыбнулся, словно бы говоря: я вернусь раньше, чем ты думаешь.
И Эржбете стало страшно.

6. D-r Zlo
О, бессмертный агат души моей! Ты действительно один из самых удивительных людей, каких я только встречала, и я желаю тебе, чтобы краски из твоей жизни никогда не исчезали. И пусть всё, что ты задумала, у тебя осуществится. Ты всё сможешь. Ты классная!

За окном бушевал самый настоящий снежный ад.
Орихиме, прижавшись к стеклу, смотрела на белую мглу, хотя с таким же успехом могла бы глядеть в пакет с молоком, покоившийся в холодильнике – видимость была не лучше. Но она всё равно не могла найти себе в доме места, она беспокоилась, её томило недоброе предчувствие, и именно по этой причине она сидела у подоконника, ожидая, что по ту сторону мелькнёт знакомый силуэт или пара огней.
Сора должен был вернуться уже час назад, думала она, прикусив губу и нервно накручивая на палец ярко-рыжую прядь. В последнее время она не могла избавиться от этой привычки, позаимствованной у него же: Сора делал так в минуты задумчивости, чтобы потом найти решение и подмигнуть своей сестрёнке, наблюдавшей за ним.
Сора, везде и во всём Сора, в каждом углу, в каждом жесте, в каждой мысли, в каждом движении. Орихиме вздохнула и поднялась с колен; в низу живота копилась тревога, и она поняла, что ей жизненно необходимо подумать о чём-то хорошем.
К примеру, скоро он вернётся, и они съедят её любимую пасту из красной фасоли. Он будет рассказывать смешные истории, а она будет, набив рот едой, смеяться над ними. И потом он погрозит ей пальцем и скажет, чтобы была аккуратнее, а потом подмигнёт.
Всё будет как раньше.
Лишь бы ничего плохого не случилось, лишь бы ничего не случилось, лишь бы…
- Здравствуй, Орихиме, - она различила за своим плечом безмерно знакомый голос и вздрогнула от неожиданности. Обернувшись, она увидела перед собой Сору – бледного, с мокрыми волосами и тающими на длинных, почти девичьих ресницах снежинками.
С его ног капала вода.
- Привет, Сора… я не услышала, как ты вошёл, - тихо ответила она, смотря на него и словно не узнавая. Что-то в нём и его поведении и голосе было не то, чужое, пугающее. – Господи, ты же весь промок… я принесу тебе полотенце…
- Мне очень холодно, Орихиме, - сказал он, сковав её запястье своими пальцами и не давая ей сделать шаг в сторону шкафа. Кожа его на ощупь была как лёд, и Орихиме почувствовала, что ей становится не по себе. – Согрей меня.
- Сора, что ты… - она испуганно дёрнулась в тщетной попытке освободиться, но он держал крепко, вцепившись в неё так, как если бы она была последней спасительной соломинкой, удерживающей его на грани. Слишком близко оказалось его лицо с огромными, такими же, как и у неё, серыми глазами, и она ощутила его дыхание на своей коже.
Оно отдавало гнилью, словно он поел протухшего мяса.
- Мне очень холодно, Орихиме, - повторил Сора, придвинувшись к ней вплотную, и тело её в жутких объятиях сжал страх. Капли с его ресниц падали на щёку Орихиме, и ей казалось, что они просачиваются в самое сердце, не давая пошевелиться, парализуя, напитывая её ядом.
- Я боюсь тебя. Отпусти меня, пожалуйста… - прошептала она, когда в глазах скопились слёзы, зная, что эти мольбы едва ли будут услышаны, а если и будут, то он всё равно не сможет им внять. И всё, что будет дальше, она осознала с поразительной ясностью, словно переживала один и тот же паршивый сценарий уже бесчисленное количество раз.
Ибо так оно и было.
Потом были белые пальцы, с силой зажимающие ей рот и пахнущие сырой землёй. Потом была отчаянная боль и жёсткие прикосновения. Потом были слёзы, которыми она так и не смогла смыть весь ужас происходящего, в которых не смогла раствориться и найти спасения.
- Согрей меня, Орихиме, согрей меня, согрей меня, согрей… - как безумный, шептал Сора, а она рыдала в ответ, пока не сорвалась на крик.

Орихиме проснулась и долго не могла прийти в себя. Ночная рубашка была влажной от пота, а простыни скомканы в белый ворох. Она дрожала, обняв себя за плечи, но заплакать почему-то не могла.
Этот сон повторялся уже в тысячный раз после смерти Соры, и именно потому она боялась засыпать, каждую ночь ожидая, что он вернётся. И гораздо страшнее было, когда эти ожидания оправдывались.
- Пожалуйста, хватит, - всхлипнула она, ни к кому не обращаясь, а потом затихла.
В дверь постучали.

7. Catriona
Дорогая Катриона! Я желаю тебе, чтобы из твоей жизни не исчезали красота и любовь к миру в целом. И пусть, конечно же, рядом с тобой будут те люди, которые всегда тебя поддержат.

Она узнаёт его сразу.
Этот дом, чей фундамент будто растёт из подножия гор Второго дистрикта, а окна которого выходят на трепетно изумрудный лес, не может принадлежать никому другому. Здесь пахнет свободой и берёзовым соком, а в волосы забирается беззаботный ветер, который в своей жизни видел всё – и кровавую бойню, и первые ростки, сквозь слой пепла упорно рвущиеся навстречу свету.
Она помнит это место другим: погребённым под кучей осколков, рвущим барабанные перепонки звуками бомбёжек и мощным голосом Лайм, неуютным и попросту страшным. Последний оплот верности Капитолию – таким был Второй дистрикт в тот день, когда она была здесь во второй и самый страшный раз. И она не может избавиться от смутного ощущения, что таким он для неё навсегда и останется, что бы ни происходило дальше, каким бы мирным ни было широкое и пустое небо над головой.
Некоторые вещи всегда остаются неизменными.
Делая глубокий вдох и слушая, как гудит бегущая от сердца кровь, она касается пальцами тёплого дерева двери, а потом, когда гнетущий комок из страха, неуверенности и горечи становится невыносимым, стучит три раза. Долго ждать не приходится, но ей кажется, что за эти краткие секунды в ней что-то с треском рушится и вырастает вновь.
Имя этому чему-то – память.
Он открывает дверь, и по его смуглому лицу с ясными серыми глазами пробегает рябь.
- Ну, здравствуй, Китнисс, - говорит он, и голос его такой же шершавый, как древесная кора.
- Здравствуй, Гейл, - очень тихо отвечает она.
- Ты могла бы и позвонить.
- Ты мог бы и взять трубку.
Он улыбается уголками губ, но глаза его остаются безмолвными.
- Ты так и не научилась лгать, Кис-кис.

- Так зачем ты пришла? – это уже и не вопрос даже, а скорее констатация факта, и пока он разливает по кружкам терпкий чай, она наблюдает за его движениями и тем, как плавно перекатываются его мышцы под тонкой хлопковой рубашкой.
- Я хотела увидеть тебя.
- Вот как.
Нейтрально спокойный голос – такой, словно в нём что-то сломалось, и сломалось давно. Китнисс точно знает, когда именно: в тот день, когда её сестра вместе со стайкой шумных детей превратилась в живой факел; в тот день, когда жизнь Алмы Коин вместе с её кровью вытекла из раны, оставленной звонкой стрелой; в тот день, когда она сама выбрала Пита, а не его… вот только убедить себя в том, что виновата не одна она, у неё не получается. Впрочем, и у него самого тоже.
- Если ты не рад меня видеть, Гейл, я могу уйти.
Он замирает, и эхо от чайной ложечки, завинчивающей маленькие водовороты, ещё долго кружится по стенкам кружки. А потом, обернувшись, долго смотрит на неё, и в его серых глазах ей чудится адское пламя – то самое, которое разожгла она сама.
То самое, из которого, подобно фениксу, родился новый Панем.
- Я не понимаю тебя, Китнисс, - медленно, чеканя каждое слово, отвечает Гейл. – Ты не звонишь месяцами, а потом, не предупредив, срываешься с места и едешь на другой конец Панема, чтобы сказать о том, что хотела увидеть меня. Заразилась такой логичностью от своего ненаглядного?
- Не говори так о Пите, - Китнисс встаёт, дёрнувшись, как от пощёчины. - Он этого не заслужил.
- Прости, - отворачивается он. – Знаешь, как бы то ни было, я так и не научился на него злиться.
- Я знаю, - она кивает, и тёмная прядь чёрным мазком застывает у неё на щеке. – Я знаю, Гейл.
И затем подходит к нему, обнимает, уткнувшись в широкую грудь, слушая, как пойманной птицей бьётся его сердце – ровно как тогда, когда он поцеловал её в самый первый раз – и больше не находит в нём раздражения, злости и отчаянного колючего гнева.
- Мне действительно не хватает тебя, Гейл.
- И мне тебя, Кис-кис, - отвечает он, уткнувшись лицом в её волосы.

И ещё раз, товарищи: я вас всех очень-очень люблю.


@темы: Аниманга, Ангелятник, Шипперское :3, Чудеса в решете, Хеталия, Про тех, кто близко и далеко, Куча баб, не считая Рубеля, Голодные игры, Всем восторг, посоны!, Бумага все стерпит, Бличетрава

URL
Комментарии
2012-12-31 в 17:30 

Zato
– Завтра будем учиться гостеприимству. И закопаем трупы.
*радостно, широко улыбнулся* Я буду стараться. И тебя с праздником, родная, веселого (в хорошем смысле) тебе года и увеличения суток раза эдак в полтора.))
Спасибо большое за подарок, мне понравилось * * Пишешь по-прежнему восхитительно.) Очень Даэ... вот если б я его когда-нибудь смог наконец сыграть, то сказал бы, что мой. Именно такой, каким бы я его пытался воплощать, потому что именно в такого него я верю - со всеми замашками Творца и иже с ними. Так что мне оно очень по душе легло. Еще раз огромное тебе спасибо, прекрасная!

2012-12-31 в 17:53 

Neo ttaemune-
Послушайте, я ведь не предлагаю вам горевать по поводу того, откуда берутся _ваши_ идеи (с) Нил Гейман
Спасибо, человечище!)))
С Наступающим тебя праздником, желаю тебе всего самого наилучшего!!

2012-12-31 в 18:06 

Zato
– Завтра будем учиться гостеприимству. И закопаем трупы.
Neo ttaemune-, *увидел аватарку, снова упал под стол в приступе истерического хохота*
Простите, простите, просто я еще с ФБ (особенно после деанона, где ОНО было концентрированно) не могу адекватно реагировать на эту физиономию, пополам от смеха складываюсь.) *утирает слезы* Ой, спасибо, у меня стало просто донельзя праздничное настроение.))

2012-12-31 в 18:10 

Neo ttaemune-
Послушайте, я ведь не предлагаю вам горевать по поводу того, откуда берутся _ваши_ идеи (с) Нил Гейман
Zato, ну, мы тоже после ФБ (а ещё после совместного радио-эфира с Марвело-командой) не можем отойти от капслока Мэдрокса :lol::gigi:

2012-12-31 в 18:42 

Catriona
Where I lead you cannot follow
спасибо огромное! очень понравилась зарисовка, хочу еще!

всего тебе хорошего в Новом году, пусть он будет наполнен исключительно добрыми, милыми и просто крутыми событиями и людьми!

2012-12-31 в 19:34 

Титановые голосовые связки Донны Ноубл
Быть, а не казаться.
Neo ttaemune-, спасибо! И тебе всего хорошего!)

Zato, ай спасибо, родной!) Очень нужные пожелания, это уж без сомнения!)
Рада слышать, что подарок пришёлся тебе по вкусу. Очень приятно)

Catriona, я рада! Не исключено, что напишу про них ещё!)
Спасибо большое за тёплые слова!

URL
2013-01-01 в 18:40 

Morrigan33
Улыбаемся и машем!
*счастливая лужица соскреблась с клавы и приняла человеческий облик*
Какой замечательный подарок! Спасибо большое - прямо лучше и не придумаешь. :buddy: я в восторге! а если на др будет еще и продолжение, вообще помру от счастья)
Все-таки стиль у тебя замечательный) Не устаю радоваться, читаешь и как речка журчит)
ПС: я тебе еще на фикбуке давно уже отзыв на последний рорай настрочила, ибо здесь не нашла этот фик.:)

2013-01-01 в 21:08 

Титановые голосовые связки Донны Ноубл
Быть, а не казаться.
Morrigan33, охохо, я рада, очень рада!)) Приласкала ты меня)
К дню варенья продолжение обязательно будет, я постараюсь!)

А на фикбуке меня уже сто лет не было, надо заглянуть как-нибудь, новые фанфики забросить...

URL
2013-01-01 в 23:20 

Morrigan33
Улыбаемся и машем!
Титановые голосовые связки Донны Ноубл, это я еще слабо хвалю, я вообще слабый комментатор - слов не нахожу обычно)

2013-01-02 в 01:22 

Титановые голосовые связки Донны Ноубл
Быть, а не казаться.
Morrigan33, да ладно тебе, я тоже комментатор обычно не больно такой многословный, к своему сожалению)

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Papier kann so geduldig sein

главная