Титановые голосовые связки Донны Ноубл
Быть, а не казаться.
Я не знаю, откуда это в моей башке, вот реально не знаю.

Название: Холода
Автор: Титановые голосовые связки Донны Ноубл
Бета: сама себе бета
Фендом: Axis Powers Hetalia
Персонажи: Пруссия/fem!Россия
Жанр: драма
Рейтинг: PG
Размер: мини
Статус: завершён
Дисклаймер: не моё, поиздеваюсь и отдам
Размещение: с разрешения автора.
Предупреждение: ООС прет изо всех щелей.

Иногда ему говорили, что по его жилам течёт огонь. Оно и верно; уж лучше пламя, чем молоко Запада или жалкий итальянский томатный сок. Уж лучше пламя – если гореть, так гореть.
И если сжигать, то и себя, и всё вокруг; такой погребальный костёр, чтобы у всего мира дух захватило, чтобы люди стояли, открыв рты, и смотрели на жирный чёрный дым, размазанный по небосводу.
Вот только оставалось кое-что, единственное, славное, важное, чего он сжигать не хотел. Его слабость, его благодать, его проклятие.
Наверное, это было в его характере – разрушать всё, к чему он только прикасался, не создавать, а ломать, оставляя за собой трупы, смрад, горе и слёзы, проливаемые над пепелищем. Но он боялся, что когда-нибудь она уйдёт, не выдержав его огня, уйдёт сама, уйдёт насовсем, печально покачав головой на прощание – дескать, в этот раз простить не могу. Хотя это и было бы закономерно. Никогда ничто хорошее не оставалось с ним надолго и уж тем паче навсегда; никогда, ничего, абсолютно ничего. А она… она не станет исключением из этого правила. И всякий раз, когда она его покидала, он боялся, что этот раз стал последним.
Когда Гилберт осознавал это, ему хотелось смеяться и проклинать свою собственную природу.
Она и так прощала его слишком часто.
Анна смотрела на него и улыбалась как-то тяжело, неловко, грустно. Вот её руки, белые, что снежная простыня, в которую она укутывалась каждый год, но тёплые отчего-то – а с чего бы снегу быть тёплым? Загадка… тёплый снег – всего лишь водица. Вот её глаза – пепельная синь морозного неба, кристальная ясность её озёр, в темноте превращающаяся в пронзительную тьму. Вот её лицо: голодные, острые скулы, сухие губы, щёки, становящиеся такими забавно-розовыми, когда она смущается, а смущается она так редко… вот она вся, и она зачем-то проводит ладонью по его всклокоченным бесцветным волосам, но мысли её, кажется, остаются где-то далеко-далеко.
Как и его собственные, впрочем: только непонятно, гулко и сладко стучит сердце. Скажи ему кто-нибудь прежде, что касание врага заставит его душу свернуться в тёплый клубок, он бы посмеялся в ответ. Прежде, но не сейчас.
Расслабленность её тела была обманчивой. Анна – вечно натянутая струна, которой больно и которая просто не умеет иначе, вечно ждущая удара от тех, кого любит. В этом они схожи: Гилберт тоже разучился доверять кому бы то ни было в этом странном мире, и подозрительностью был переполнен до самых краёв. Может, именно она и играла с ним злую шутку; может, сейчас Анна действительно просто устала и сняла маску, так тесно сросшуюся с кожей…
Женщине, какой бы сильной она ни была, иногда нужно побыть слабой. Самую малость, буквально пару мгновений. Гилберт был мужчиной, но это понимал.
- Гил, - его имя, произнесённое ею, прошелестело по углам, облетело стены, коснулось штор и, наконец, осело на его губах. – Мне пора идти.
Куда идти? В мерзлоту снегов, на холодную брусчатку Красной площади, в горы Алтая? К её людям, пухнущим с голода в деревнях, или к её генералам, пожирающим пулярку на завтрак, обед и ужин?
Куда идти? На этой планете их никто и нигде не ждёт, а в собственный разрушенный дом, для наведения порядка в котором временами просто не хватает сил, иногда лучше не возвращаться вовсе.
Но он не сказал ничего из этого вслух; просто взял её кисть и сжал. Она не отстранилась – знала, что злых намерений у него нет. Может быть, думала, что он дикий зверь, который только-только стал привыкать к хозяину… пусть так.
- Не уходи.
А потом, подумав, добавил, уже едва слышно:
- Пожалуйста.
- Ты как маленький ребёнок, - в её голосе звучало что-то грудное, почти материнское. Кто бы ему поверил? Никто, кроме её сестёр, не видел в Анне нежности. Её называли свирепой и дикой, её мечтали укротить, её безумный медвежий нрав чаще ненавидели, чем благословляли. Говорили, что в душе её холод и пламя. Ничто из этого не было правдой – и правдой было всё.
Но никто, никто не видел за мехами, в которые она пряталась зимой, нежность.
Разве что только она показывала её столь немногим. И чем, в таком случае, он её заслужил?
- Я чахну здесь, - фыркнул он.
Гилберт не строил себе иллюзий; в первую очередь он был её пленником, её военным трофеем. Но место, где его держали, не было тюрьмой. Россия, гордая, несломленная, но почти нищая, взяла его в свой дом.
Он понял бы многое: её желание собственноручно свернуть ему шею за всё, что он сделал – а уж в том, что силы на это у неё хватит, он не сомневался; её презрение, её глухую ярость, наконец… но этот поступок Анны оставался за гранью его понимания. На хвалёное славянское благодушие и всепрощение в объяснении этого надеяться не приходилось: её сёстры, чью землю он топтал своими армейскими ботинками, смотрели на него с ненавистью. Особенно младшенькая. Оно и понятно. Эстония, Литва и Латвия просто старались не сталкиваться с ним и пугливо отводили глаза. Остальные, кто поменьше, вовсе сидели тихо. Знали, чуяли, что он, даже пленённый, сильнее их всех. Но иногда он слышал, как Райвис, надравшись дешёвого самогона, орал во всю глотку, что Пруссии здесь не место, что лучше бы ему умереть, а что до него – он с нацистским отродьем в одном доме жить не желает.
Вот и катись на все четыре стороны, мысленно желал ему Гилберт. С бутылкой в руке каждый трус почему-то становится смелым.
- Я могла бы дать тебе больше свободы, но это было бы предательством по отношению к моим людям. По крайней мере, сейчас. Ты не хуже меня знаешь, что твоя жизнь не даёт покоя слишком многим.
Ещё бы он не знал. По всем правилам игры ему уже давно полагалось подохнуть. Но Россия, как видимо, припрятала козырной туз в рукаве. Чего он ей стоил, а главное, зачем был нужен, одному Богу известно.
- Сложись всё наоборот, ты бы меня в живых не оставил, так, Гил? – это был даже не вопрос. Просто сухая констатация, без сожаления, без страха. Самым противным было то, что он не знал, что ответить ей.
Пару лет назад он бы подтвердил её догадки. Сейчас же всё было иначе, и возможный ответ терял свою однозначность.
- Ну и к чему этот вопрос?
- Неважно.
Анна встала и расправила подол домашнего платья из синего льна. Красивая северная женщина: воин, мать, лесная ведьма. Руки её пахнут дымом и солью, а волосы – полевыми травами…
Его тюремщица, его спасительница, его прощение.
- Ты до сих пор не ответила мне, зачем тебе я и вся эта комедия.
- Я не умею тебя ненавидеть, Гил, хотя стоило бы, - просто ответила она. – А смерти ты не заслуживаешь. Ты лучше, чем ты думаешь о себе.
Странно. Почему она, та, кого он истязал в период Второй Мировой, чьих людей безжалостно истреблял, видит в нём нечто хорошее? Так не должно быть. Это неправильно.
- Доброй ночи, - сказала Анна, шагнув в пятно света, скрывавшееся за тяжёлой закрытой дверью. Гилберт промолчал.
Ему над многим нужно было подумать этой ночью.

@темы: Бумага все стерпит, Хеталия