Прочитайте, как обстоят дела у сайта Дневников и как вы можете помочь!
×
00:36 

Фанфикшен тайм

Титановые голосовые связки Донны Ноубл
Быть, а не казаться.
Я выразила тут всё, что хотела, про Лану и Джонни, но тема Ланы и Оливера до сих пор дрейфует где-то на просторах моего мозга и совершенно не желает облекаться в слова. Время ещё не пришло, наверное.
Я долго думала, как же назвать сие, а потом поняла, что данную ситуацию вообще ничто не описывает лучше, чем эта фраза, если перевести её в буквальном смысле.

Название: Alma mater
Автор: Титановые голосовые связки Донны Ноубл
Бета: Ворд
Рейтинг: PG-13
Тип: джен
Герои: Лана Уинтерс, Джонни Морган
Жанр: ангст
Дисклеймер: все права не у нас
Предупреждение: спойлеры

Лана Уинтерс никогда не была набожной женщиной. Ни профессия, ни образ жизни не обязывали её к вере, даже напротив: копание в чужом грязном белье, прикрытое благородным словом «журналистика», едва ли можно назвать богоугодным делом, а что касается таких женщин, как она… о, они издревле были противны церкви, представляя собой внеочередную прекрасную мишень для обвинений. Впрочем, что о ней и ей подобных думал сам Бог, не представлялось возможным узнать, да Лана и не особенно стремилась. Решать вопросы философского характера было ни к чему, у неё и на земле с лишком хватало проблем, с которыми она предпочитала разбираться сама, не прибегая к помощи потусторонних сил. Лана убедилась на своём опыте: зло на подобные призывы откликалось мгновенно, чуя беду, как падальщик чует умирающую жертву, а вот перед добром нужно было обить все пороги, истечь кровью, крича и проклиная, обдирая кулаки и ломая ногти о дверной косяк – и то не факт, что отзовутся. Может, приотворят дверь, заглянут в щелку, печально моргнут и сложат на груди ручки, как это делал монсеньор Гордон.
И скажут: это твой крест. Неси его, девочка, и да пребудет с тобой Господь.
И замок на двери со стальным скрежетом закроется, а ты останешься перед лицом безмолвия и будешь задавать себе один и тот же вопрос: стоило ли пытаться? Лана нашла свой ответ на данный вопрос сразу же, и потому предприняла на этом поприще только одну попытку. Всего лишь одну.
Как выяснилось, просто чтобы убедиться окончательно.

Она и представить не могла, что всё будет настолько плохо; крик был душераздирающим, он сотрясал все внутренности и звенел в черепе надсадным эхом. Откуда в тщедушном маленьком тельце могла взяться такая мощь, оставалось только гадать. Молоденькая медсестра, держащая на руках это отчаянно ревущее существо и, похоже, спрашивающая себя о том же, выглядела растерянной и жалкой.
– Простите, Лана, я…
– Что вы делаете? Я не хочу его видеть!
Лана с трудом боролась с мигренью и желанием уничтожить источник крика, сжать своими ладонями это хрупкое, тонкое горлышко и сломать его, как ломают иссохшую травинку. Зачем ей принесли это отродье? Она не убила его в своём чреве, она произвела его на свет сквозь муки, боль и кровь – можно ли было просить о большем женщину, которая пережила насилие!
Да вот хоть если бы эта женщина прошла через то, через что довелось пройти Лане – интересно, хватило бы у неё сейчас мужества принести этого ребёнка в палату к матери, которая вполне закономерно не желала иметь ничего общего с плодом извращённых понятий о материнстве и семейных узах? Замкнулись бы в её мозгу контакты, передающие способность ставить себя на место другого и принимать выбор, который идёт вразрез с вдолбленной в голову истиной о том, что материнский инстинкт и любовь к младенцу непременно проснутся, едва лишь ты возьмёшь его на руки – и плевать на то, кем был его отец? Или в этой прелестной, забитой ватой сострадания головке водились мысли только о том, что все дети, приходящие в этот мир, являют собой картину несомненного блага и предел мечтаний любого человека?
Чёрт возьми, сотрудники этого родильного дома так любили лепетать о долге и морали (разумеется, в коридорах, чтобы она не слышала, вот только она слышала всё), что становилось тошно. Но ни один из них за белыми пелёнками не видел того, что видела она: страшно улыбающееся лицо Оливера Тредсона, губы которого призывно округляются и сочно чмокают в больном, безумном подражании мимике грудных младенцев.
Лану передёрнуло.
– Я знаю, но у него аллергия на заменитель, и он плакал почти семь часов подряд, – пробормотала медсестра, поправляя пелёнку, в которой новорожденный заходился криком, будто заключавшим в себе все несчастья мира разом.
– Это не мои проблемы.
Лана буквально различила, как на лице женщины возникла гримаса печального недоумения: мол, чьи же они ещё, если не ваши? Чьи угодно, хотелось ответить ей на не заданный вопрос, только не мои. Пусть с ним возится та, что будет счастлива, когда этот ребёнок назовёт её своей мамочкой и прижмётся к щёчке. Отчего бы вот этой дамочке не попытать счастья?
– Я знаю… просто хотела попробовать. Не могу видеть, как он страдает.
Перед глазами Ланы поплыл белый туман. Не может видеть, как он страдает, значит? А надолго бы хватило эту медсестру, если бы ей предложили понаблюдать за страданиями Ланы Уинтерс? Смогла бы она быть зрителем в первом ряду на представлении, где демонстрировали электрошоковую терапию (в главной роли – Лана Уинтерс), воссоединение с мёртвой, покрытой инеем возлюбленной (в главной роли – Лана Уинтерс) и плен в подвале у маньяка, который сначала решил, что молодая женщина способна стать ему матерью, а потом изнасиловал её, проиграв в своём воспалённом мозгу картину вертикального инцеста (в главной роли – снова Лана Уинтерс)? Что-то подсказывало Лане, что медсестра сбежала бы с криками при первой возможности. Ей наверняка достаточно хорошо жилось в своём рафинированном мирке, полном розовых пухлощёких херувимчиков.
– Я думала, если он поест немного, то успокоится… простите, не стоило и пытаться, – закончила медсестра и осторожно повернулась на пятках. Мальчик на её руках, словно чувствуя настроение матери, взорвался криком с новой силой.
«Ты тоже хочешь меня бросить. Как и моя мать! Ты такая же!»
В голове у Ланы заискрило. Она старалась забыть, но слишком хорошо и живо помнила всё, всё до единой детали; память, которой она с вызовом хвалилась перед сестрой Джуд в первые дни своего заключения, теперь приносила только мучения. Перекошенные от гнева, смазанные черты Оливера Тредсона, дикий рёв, с которым он навалился на неё, почти мгновенно сменившийся тихим, сожалеющим, почти извиняющимся голосом… и вот теперь его сын тоже кричит на неё, потому что его она тоже вознамерилась бросить.
«Нет, я не такая! Нет, нет, я не такая!»
– Давайте его сюда, – выдохнула Лана, ещё не успев до конца осознать, что именно она намеревалась сейчас сделать. Сестра повернулась к ней, недоумевающе моргнув, как будто не веря, что она смогла поменять своё решение так быстро, и протянула младенца. Дрожащими, непослушными пальцами Лана расстегнула ворот рубашки и взяла в руки ребёнка; держать его было страшно, грудь судорожно поднималась и опускалась, а сердце в своей клетке из рёбер выводило истерический джайв – не от радости, конечно же, а от отвращения, ужаса и полной гаммы эмоций, отнюдь не включающей в себя материнскую ласку и любовь.
Когда медсестра тактично удалилась, Лана приложила новорожденного к своей груди и вздрогнула. Касание беззубых дёсен и влажных губ, сомкнувшихся и тут же принявшихся жадно сосать молоко, мгновенно перенесли женщину в кошмарный подвал, где её младенцем воображал себя умный, интеллигентный, искренне желающий помочь доктор Тредсон, почти точно так же приникший к её груди.
Больно.
Сжав ладонь, крепко впившись коротко стриженными ногтями в мягкую кожу, Лана откинулась на подушке. Её взгляд нащупал только потолок – белый, чистый, холодный потолок, ужасно похожий на тот размытый от слёз подвальный фон, на котором алым растёкшимся пятном, тошнотворно пахнущим кожей, выделялась маска Кровавого Лика. Фон, в который она смотрела пустыми глазами, не чувствуя ничего, кроме физической боли, пока тело Оливера разрывало её изнутри, с каждым новым толчком вгрызаясь всё глубже.
Младенец неосознанно толкнул её маленьким кулачком в грудь, и она сползла ещё ниже. Неприятные ощущения тут же лишили её остатков хрупкого миролюбия. Неужели это и её ребёнок тоже? Да, это сморщенное розовое существо вышло из её тела, чтобы начать собственную жизнь, но единственным, чего Лана хотела, было то, чтобы эта жизнь не имела никаких пересечений с её собственной. Однако сейчас она кормила его, чувствуя, как он сосредоточенно сопит, с какой силой, почти болезненно, вытягивает из неё свою пищу, на которую имел определённое природой право – так зачем она это делала? Почему?
Ответ она знала наперёд. Конечно, он не вспомнит об этом, когда вырастет, но её совесть будет очищена.
– На, жри. И не смей говорить, что тебя не кормили грудным молоком, – почти беззвучно процедила Лана и запрокинула голову.
Над её постелью висело распятие. Небольшое, тёмного дерева, со скорбным ликом страдающего Христа, который с каким-то немым укором смотрел на эту сцену. И Лана, едва ли не устыдившись, уже ничему в себе не удивляясь, уцепилась взглядом за это распятие, потому что оно было тем, что не давало этой палате превратиться в подвал, в котором в любую секунду мог возникнуть её мучитель. Почти что экзорцизм – Оливер не поверил в Бога даже после того, как лично присутствовал на сеансе изгнания дьявола из молодого парня, да и сама Лана не верила тоже, но сейчас именно это распятие ограждало её от власти не слишком далёкого прошлого. Потому что в том подвале его, этого религиозного символа, не было.
– Господи, услышь меня. Я не могу воспитывать его, это сильнее меня. Но если Ты есть, пусть этот ребёнок не вырастет таким, как он. Пожалуйста. Заклинаю Тебя, – прошептала она, чуть ли не в первый раз за последние месяцы ожидая наивного чуда, а не спасения.
И нашла в себе силы прижать младенца к своему телу второй рукой.

* * *

Лана Уинтерс никогда не была набожной женщиной. На то были свои основания и свои подтверждения истины, в которой она посмела усомниться, обратившись к Богу тогда, в роддоме. Оставшись у закрытой двери, в щель которой ей поведали о её кресте, она могла только усмехнуться и подняться с колен, кляня минутную слабость и даже саму вероятность того, что небеса могли услышать её и понять правильно.
Свой первый крест она несла, не таясь; гомосексуализм был не той вещью, которой она стыдилась бы. Сполна познать стыд должны были те, кто в консервативном американском обществе второй половины двадцатого века оказался неспособен принять её выбор.
Свой второй крест она разнесла в щепки из дула пистолета, решив, что достаточно тащила на своих плечах эту непосильную ношу боли, ненависти и желчи, и на осколках возвела собственную маленькую империю.
Свой третий крест она бросила, едва лишь её захотели прибить к нему; сбежала, но, конечно, лишь только ради того, чтобы на закате её жизни этот крест вернулся, дабы забрать причитающееся. Он не простил мягкосердечности: с ним нужно было сделать то же самое, что и со вторым.
Говорят, никто не рождается монстром, но этого монстра она произвела на свет сама. И то, что ещё несколько минут назад он стоял перед ней с влажными, полными гнева глазами и дрожащими губами, нервно сжимая в руке пистолет, бормоча что-то о том, как она не любила его отца, служило финальной росписью в бессилии провидения. Господь не услышал её, если позволил этому ребёнку стать таким же, каким стал его отец. Не захотел? Не смог? Если это так, то Бог глух, жесток и не всесилен; может, он и нужен был кому-то, но Лана Уинтерс отказывалась впускать его в свою жизнь.
Значит, точку должна была поставить она сама. Забить последний гвоздь – но, разумеется, не в себя. В то, чего вообще не должно было быть. В ошибку.
«Упокой Господь твою душу, Джонни, если ты в него веришь», – подумала Лана, решив, что её веру эта встреча захоронила в каменном склепе, и поудобнее перехватила пистолет, что она выманила у сына, усыпив его решимость и бдительность собственным ораторским искусством. Оружие легло в руку ровно и надёжно - жест старого любовника, с которым она не виделась многие годы.
И Лана выстрелила.

@темы: Бумага все стерпит, Домашняя философия, Латексный чувак, кровавый лик и другие хорошие люди

URL
Комментарии
2013-11-14 в 12:24 

Седая Верба
Холод всегда мне был по душе
Охохонюшки. Я до сих пор чуть не слезами обливаюсь, когда это читаю.
Оно так прекрасно, что я даже слов найти не могу.

2013-11-14 в 23:02 

Титановые голосовые связки Донны Ноубл
Быть, а не казаться.
Седая Верба, бро, ты даже не представляешь объёмы бальзама, что ты своими словами проливаешь на мою душу. Спасибо тебе ещё раз.

URL
2013-11-14 в 23:05 

Седая Верба
Холод всегда мне был по душе
Титановые голосовые связки Донны Ноубл, я тебе ещё отсыпать бальзамов могу, всяких и разных. И даже с прополисом.

2013-11-14 в 23:15 

Титановые голосовые связки Донны Ноубл
Быть, а не казаться.
Седая Верба, ты можешь) и "Золото Башкирии" папеньке ещё, ага

URL
2013-12-05 в 12:57 

Лана Винтерс
И надо же: эта нордическая суровость вдруг начинает меня целовать. (с) Thomas Weiss  
Титановые голосовые связки Донны Ноубл, Случайно наткнулась на ваш фик, отлично написано,мне очень понравилось! А есть еще фики по Американской истории ужасов? С удовольствием почитала бы))

2013-12-05 в 21:43 

Титановые голосовые связки Донны Ноубл
Быть, а не казаться.
Лана Винтерс, большое спасибо, мне очень лестно!) К сожалению, больше фиков по АИУ у меня нет, но я надеюсь, что это временно - уж очень почва благодатная)

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Papier kann so geduldig sein

главная