00:36 

Фанфикшен тайм

Титановые голосовые связки Донны Ноубл
Жить ой. Но да.
Я выразила тут всё, что хотела, про Лану и Джонни, но тема Ланы и Оливера до сих пор дрейфует где-то на просторах моего мозга и совершенно не желает облекаться в слова. Время ещё не пришло, наверное.
Я долго думала, как же назвать сие, а потом поняла, что данную ситуацию вообще ничто не описывает лучше, чем эта фраза, если перевести её в буквальном смысле.

Название: Alma mater
Автор: Титановые голосовые связки Донны Ноубл
Бета: Ворд
Рейтинг: PG-13
Тип: джен
Герои: Лана Уинтерс, Джонни Морган
Жанр: ангст
Дисклеймер: все права не у нас
Предупреждение: спойлеры

Лана Уинтерс никогда не была набожной женщиной. Ни профессия, ни образ жизни не обязывали её к вере, даже напротив: копание в чужом грязном белье, прикрытое благородным словом «журналистика», едва ли можно назвать богоугодным делом, а что касается таких женщин, как она… о, они издревле были противны церкви, представляя собой внеочередную прекрасную мишень для обвинений. Впрочем, что о ней и ей подобных думал сам Бог, не представлялось возможным узнать, да Лана и не особенно стремилась. Решать вопросы философского характера было ни к чему, у неё и на земле с лишком хватало проблем, с которыми она предпочитала разбираться сама, не прибегая к помощи потусторонних сил. Лана убедилась на своём опыте: зло на подобные призывы откликалось мгновенно, чуя беду, как падальщик чует умирающую жертву, а вот перед добром нужно было обить все пороги, истечь кровью, крича и проклиная, обдирая кулаки и ломая ногти о дверной косяк – и то не факт, что отзовутся. Может, приотворят дверь, заглянут в щелку, печально моргнут и сложат на груди ручки, как это делал монсеньор Гордон.
И скажут: это твой крест. Неси его, девочка, и да пребудет с тобой Господь.
И замок на двери со стальным скрежетом закроется, а ты останешься перед лицом безмолвия и будешь задавать себе один и тот же вопрос: стоило ли пытаться? Лана нашла свой ответ на данный вопрос сразу же, и потому предприняла на этом поприще только одну попытку. Всего лишь одну.
Как выяснилось, просто чтобы убедиться окончательно.

Она и представить не могла, что всё будет настолько плохо; крик был душераздирающим, он сотрясал все внутренности и звенел в черепе надсадным эхом. Откуда в тщедушном маленьком тельце могла взяться такая мощь, оставалось только гадать. Молоденькая медсестра, держащая на руках это отчаянно ревущее существо и, похоже, спрашивающая себя о том же, выглядела растерянной и жалкой.
– Простите, Лана, я…
– Что вы делаете? Я не хочу его видеть!
Лана с трудом боролась с мигренью и желанием уничтожить источник крика, сжать своими ладонями это хрупкое, тонкое горлышко и сломать его, как ломают иссохшую травинку. Зачем ей принесли это отродье? Она не убила его в своём чреве, она произвела его на свет сквозь муки, боль и кровь – можно ли было просить о большем женщину, которая пережила насилие!
Да вот хоть если бы эта женщина прошла через то, через что довелось пройти Лане – интересно, хватило бы у неё сейчас мужества принести этого ребёнка в палату к матери, которая вполне закономерно не желала иметь ничего общего с плодом извращённых понятий о материнстве и семейных узах? Замкнулись бы в её мозгу контакты, передающие способность ставить себя на место другого и принимать выбор, который идёт вразрез с вдолбленной в голову истиной о том, что материнский инстинкт и любовь к младенцу непременно проснутся, едва лишь ты возьмёшь его на руки – и плевать на то, кем был его отец? Или в этой прелестной, забитой ватой сострадания головке водились мысли только о том, что все дети, приходящие в этот мир, являют собой картину несомненного блага и предел мечтаний любого человека?
Чёрт возьми, сотрудники этого родильного дома так любили лепетать о долге и морали (разумеется, в коридорах, чтобы она не слышала, вот только она слышала всё), что становилось тошно. Но ни один из них за белыми пелёнками не видел того, что видела она: страшно улыбающееся лицо Оливера Тредсона, губы которого призывно округляются и сочно чмокают в больном, безумном подражании мимике грудных младенцев.
Лану передёрнуло.
– Я знаю, но у него аллергия на заменитель, и он плакал почти семь часов подряд, – пробормотала медсестра, поправляя пелёнку, в которой новорожденный заходился криком, будто заключавшим в себе все несчастья мира разом.
– Это не мои проблемы.
Лана буквально различила, как на лице женщины возникла гримаса печального недоумения: мол, чьи же они ещё, если не ваши? Чьи угодно, хотелось ответить ей на не заданный вопрос, только не мои. Пусть с ним возится та, что будет счастлива, когда этот ребёнок назовёт её своей мамочкой и прижмётся к щёчке. Отчего бы вот этой дамочке не попытать счастья?
– Я знаю… просто хотела попробовать. Не могу видеть, как он страдает.
Перед глазами Ланы поплыл белый туман. Не может видеть, как он страдает, значит? А надолго бы хватило эту медсестру, если бы ей предложили понаблюдать за страданиями Ланы Уинтерс? Смогла бы она быть зрителем в первом ряду на представлении, где демонстрировали электрошоковую терапию (в главной роли – Лана Уинтерс), воссоединение с мёртвой, покрытой инеем возлюбленной (в главной роли – Лана Уинтерс) и плен в подвале у маньяка, который сначала решил, что молодая женщина способна стать ему матерью, а потом изнасиловал её, проиграв в своём воспалённом мозгу картину вертикального инцеста (в главной роли – снова Лана Уинтерс)? Что-то подсказывало Лане, что медсестра сбежала бы с криками при первой возможности. Ей наверняка достаточно хорошо жилось в своём рафинированном мирке, полном розовых пухлощёких херувимчиков.
– Я думала, если он поест немного, то успокоится… простите, не стоило и пытаться, – закончила медсестра и осторожно повернулась на пятках. Мальчик на её руках, словно чувствуя настроение матери, взорвался криком с новой силой.
«Ты тоже хочешь меня бросить. Как и моя мать! Ты такая же!»
В голове у Ланы заискрило. Она старалась забыть, но слишком хорошо и живо помнила всё, всё до единой детали; память, которой она с вызовом хвалилась перед сестрой Джуд в первые дни своего заключения, теперь приносила только мучения. Перекошенные от гнева, смазанные черты Оливера Тредсона, дикий рёв, с которым он навалился на неё, почти мгновенно сменившийся тихим, сожалеющим, почти извиняющимся голосом… и вот теперь его сын тоже кричит на неё, потому что его она тоже вознамерилась бросить.
«Нет, я не такая! Нет, нет, я не такая!»
– Давайте его сюда, – выдохнула Лана, ещё не успев до конца осознать, что именно она намеревалась сейчас сделать. Сестра повернулась к ней, недоумевающе моргнув, как будто не веря, что она смогла поменять своё решение так быстро, и протянула младенца. Дрожащими, непослушными пальцами Лана расстегнула ворот рубашки и взяла в руки ребёнка; держать его было страшно, грудь судорожно поднималась и опускалась, а сердце в своей клетке из рёбер выводило истерический джайв – не от радости, конечно же, а от отвращения, ужаса и полной гаммы эмоций, отнюдь не включающей в себя материнскую ласку и любовь.
Когда медсестра тактично удалилась, Лана приложила новорожденного к своей груди и вздрогнула. Касание беззубых дёсен и влажных губ, сомкнувшихся и тут же принявшихся жадно сосать молоко, мгновенно перенесли женщину в кошмарный подвал, где её младенцем воображал себя умный, интеллигентный, искренне желающий помочь доктор Тредсон, почти точно так же приникший к её груди.
Больно.
Сжав ладонь, крепко впившись коротко стриженными ногтями в мягкую кожу, Лана откинулась на подушке. Её взгляд нащупал только потолок – белый, чистый, холодный потолок, ужасно похожий на тот размытый от слёз подвальный фон, на котором алым растёкшимся пятном, тошнотворно пахнущим кожей, выделялась маска Кровавого Лика. Фон, в который она смотрела пустыми глазами, не чувствуя ничего, кроме физической боли, пока тело Оливера разрывало её изнутри, с каждым новым толчком вгрызаясь всё глубже.
Младенец неосознанно толкнул её маленьким кулачком в грудь, и она сползла ещё ниже. Неприятные ощущения тут же лишили её остатков хрупкого миролюбия. Неужели это и её ребёнок тоже? Да, это сморщенное розовое существо вышло из её тела, чтобы начать собственную жизнь, но единственным, чего Лана хотела, было то, чтобы эта жизнь не имела никаких пересечений с её собственной. Однако сейчас она кормила его, чувствуя, как он сосредоточенно сопит, с какой силой, почти болезненно, вытягивает из неё свою пищу, на которую имел определённое природой право – так зачем она это делала? Почему?
Ответ она знала наперёд. Конечно, он не вспомнит об этом, когда вырастет, но её совесть будет очищена.
– На, жри. И не смей говорить, что тебя не кормили грудным молоком, – почти беззвучно процедила Лана и запрокинула голову.
Над её постелью висело распятие. Небольшое, тёмного дерева, со скорбным ликом страдающего Христа, который с каким-то немым укором смотрел на эту сцену. И Лана, едва ли не устыдившись, уже ничему в себе не удивляясь, уцепилась взглядом за это распятие, потому что оно было тем, что не давало этой палате превратиться в подвал, в котором в любую секунду мог возникнуть её мучитель. Почти что экзорцизм – Оливер не поверил в Бога даже после того, как лично присутствовал на сеансе изгнания дьявола из молодого парня, да и сама Лана не верила тоже, но сейчас именно это распятие ограждало её от власти не слишком далёкого прошлого. Потому что в том подвале его, этого религиозного символа, не было.
– Господи, услышь меня. Я не могу воспитывать его, это сильнее меня. Но если Ты есть, пусть этот ребёнок не вырастет таким, как он. Пожалуйста. Заклинаю Тебя, – прошептала она, чуть ли не в первый раз за последние месяцы ожидая наивного чуда, а не спасения.
И нашла в себе силы прижать младенца к своему телу второй рукой.

* * *

Лана Уинтерс никогда не была набожной женщиной. На то были свои основания и свои подтверждения истины, в которой она посмела усомниться, обратившись к Богу тогда, в роддоме. Оставшись у закрытой двери, в щель которой ей поведали о её кресте, она могла только усмехнуться и подняться с колен, кляня минутную слабость и даже саму вероятность того, что небеса могли услышать её и понять правильно.
Свой первый крест она несла, не таясь; гомосексуализм был не той вещью, которой она стыдилась бы. Сполна познать стыд должны были те, кто в консервативном американском обществе второй половины двадцатого века оказался неспособен принять её выбор.
Свой второй крест она разнесла в щепки из дула пистолета, решив, что достаточно тащила на своих плечах эту непосильную ношу боли, ненависти и желчи, и на осколках возвела собственную маленькую империю.
Свой третий крест она бросила, едва лишь её захотели прибить к нему; сбежала, но, конечно, лишь только ради того, чтобы на закате её жизни этот крест вернулся, дабы забрать причитающееся. Он не простил мягкосердечности: с ним нужно было сделать то же самое, что и со вторым.
Говорят, никто не рождается монстром, но этого монстра она произвела на свет сама. И то, что ещё несколько минут назад он стоял перед ней с влажными, полными гнева глазами и дрожащими губами, нервно сжимая в руке пистолет, бормоча что-то о том, как она не любила его отца, служило финальной росписью в бессилии провидения. Господь не услышал её, если позволил этому ребёнку стать таким же, каким стал его отец. Не захотел? Не смог? Если это так, то Бог глух, жесток и не всесилен; может, он и нужен был кому-то, но Лана Уинтерс отказывалась впускать его в свою жизнь.
Значит, точку должна была поставить она сама. Забить последний гвоздь – но, разумеется, не в себя. В то, чего вообще не должно было быть. В ошибку.
«Упокой Господь твою душу, Джонни, если ты в него веришь», – подумала Лана, решив, что её веру эта встреча захоронила в каменном склепе, и поудобнее перехватила пистолет, что она выманила у сына, усыпив его решимость и бдительность собственным ораторским искусством. Оружие легло в руку ровно и надёжно - жест старого любовника, с которым она не виделась многие годы.
И Лана выстрелила.

@темы: Домашняя философия, Доктор Тредсон и его друзья, Бумага все стерпит

URL
Комментарии
2013-11-14 в 12:24 

Седая Верба
Холод всегда мне был по душе
Охохонюшки. Я до сих пор чуть не слезами обливаюсь, когда это читаю.
Оно так прекрасно, что я даже слов найти не могу.

2013-11-14 в 23:02 

Титановые голосовые связки Донны Ноубл
Жить ой. Но да.
Седая Верба, бро, ты даже не представляешь объёмы бальзама, что ты своими словами проливаешь на мою душу. Спасибо тебе ещё раз.

URL
2013-11-14 в 23:05 

Седая Верба
Холод всегда мне был по душе
Титановые голосовые связки Донны Ноубл, я тебе ещё отсыпать бальзамов могу, всяких и разных. И даже с прополисом.

2013-11-14 в 23:15 

Титановые голосовые связки Донны Ноубл
Жить ой. Но да.
Седая Верба, ты можешь) и "Золото Башкирии" папеньке ещё, ага

URL
2013-12-05 в 12:57 

Лана Винтерс
И надо же: эта нордическая суровость вдруг начинает меня целовать. (с) Thomas Weiss  
Титановые голосовые связки Донны Ноубл, Случайно наткнулась на ваш фик, отлично написано,мне очень понравилось! А есть еще фики по Американской истории ужасов? С удовольствием почитала бы))

2013-12-05 в 21:43 

Титановые голосовые связки Донны Ноубл
Жить ой. Но да.
Лана Винтерс, большое спасибо, мне очень лестно!) К сожалению, больше фиков по АИУ у меня нет, но я надеюсь, что это временно - уж очень почва благодатная)

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Papier kann so geduldig sein

главная