Прочитайте, как обстоят дела у сайта Дневников и как вы можете помочь!
×
13:48 

Lauren | Norman

Титановые голосовые связки Донны Ноубл
Быть, а не казаться.
Это должно было быть драбблом, НО НЕТ, так что я повешу его отдельным постом. Без малого 4к слов про проститутку Лорен (которая вообще неигровой персонаж) и Нормана Джейдена. Всё прилично.
Потому что я что? Потому что я МОГУ.

Лорен стоит в пятне грязного света: тугая, собранная, прямая как шпала. Треугольный вырез промокшего насквозь чёрного джемпера обнажает шею, тёмные волосы убраны с лица; ночи подставлены высокий лоб и жёстко сощуренные глаза – если таким взглядом смотреть на мужчин, можно остаться без клиентов до конца жизни. Но она стоит в этом переулке не в ожидании заработка.
Когда придёт нужное время, ей ничто не должно помешать.
Лорен никогда не считала себя религиозным человеком, а всё произошедшее за последние полтора месяца окончательно утвердило её в мысли о том, что с неба за ней наблюдает не милосердный бог, а циничная сука. Такая же, как Скотт Шелби. Потому что если бы дело обстояло иначе, ничего этого не было вовсе, и её маленький отчаянный Джонни, всегда заступавшийся за призрачную часть матери, был сейчас с ней. Но небу, очевидно, выгодно покрывать таких ублюдков пеленой дождя; небо бомбит её маленькими холодными кинжалами с утроенной силой, словно прочтя мысли.
Лорен не верит в идею о том, что каждому воздастся по заслугам в ином мире. Она предпочитает вполне земное правосудие. Если бы собственное образование занимало в её жизни чуть больше места, в этот момент она бы назвала себя одной из эриний. Но Лорен не читала древнегреческих мифов, и поэтому сейчас, как и всегда, впрочем, она просто Лорен Уинтер – мать, мстящая за своё дитя.
Лорен ни о чём не думает; весь её мир сужен до координаты одной точки. Она рассматривает улицу, сжимая пистолет. Не будет ни долгих речей, ни слёз и криков: она долго тренировалась быстро вскидывать руку и нажимать на спусковой крючок. С тех пор, как она раздобыла себе оружие, украв его у зазевавшегося охранника в мотеле, где она принимала своих клиентов, это стало чуть ли не единственным её вечерним развлечением. Как-то раз она сходила в тир на другом конце города и с одного раза закрыла девять мишеней из десяти. Молодой парень за прилавком пошутил, что ей надо было идти в спецназ. Лорен ему ничего не ответила.
Да и чего тут ответишь.
Когда возле перекрёстка показывается шаркающий Скотт Шелби, загребающий мысками ботинок воду из многочисленных луж, Лорен чувствует такую сосредоточенность, какой у неё не было ни разу в жизни, и думает, что дорого бы дала за то, чтобы никогда её не чувствовать. Или чувствовать, но, во всяком случае, не по такому поводу. Её слабо беспокоят возможные свидетели и собственная дальнейшая будущность; она поднимает подбородок, чтобы смотреть на убийцу сына сверху вниз даже будучи ниже его ростом.
– Ни одна из семей жертв не нанимала тебя, верно, Скотт? Я говорила со всеми, – цедит Лорен, не сводя глаз с мокрого лица детектива Шелби. – Ты просто собирал улики, заметал следы. Стирал прошлое.
Скотт Шелби молчит. Вода заполняет морщины на его лице, похожие на выбоины на надгробии; они складываются в имя Джонни. Глаза Лорен совершенно сухи – настолько, насколько это возможно под ливнем.
– Ты упивался, – она нажимает на это слово, выплёвывая его с ненавистью, – страданиями родителей, чьих детей ты убил.
Скотт Шелби не говорит ни слова. Скотт Шелби не пытается бежать. Скотт Шелби стоит на своей зелёной миле, смиренный и безучастный, и он, конечно же, знает, чем закончится этот монолог. Может быть, и не прерывает его именно из-за этого знания. «Ты – ошибка природы, Скотт!» – хочется заорать ей. – «Ты, мразь, произносил так много прекрасных вещей, от которых мне хотелось плакать, ты был человеком, которому я доверилась! Если бы ты только знал, как я ненавижу, как я презираю тебя! Почему ты сейчас не убегаешь, не нападаешь на меня, не пытаешься спасти свою шкуру? Почему ты просто стоишь здесь, словно мученик, когда мы оба знаем, кто мучается по-настоящему?».
Лорен жаждет сказать всё это, но вспоминает, что не собиралась говорить слишком много.
– Я клялась на могиле сына, что отомщу человеку, убившему его. И я сдержу слово.
Отработанный жест совпадает с последней фразой. Ей даже не нужно целиться; в руках нет напряжения, только какая-то птичья свобода. Лицо Скотта Шелби застывает, смятое стремительной пулей, снёсшей ему нос, и он грузно валится на влажный асфальт. Лорен ещё некоторое время смотрит на него – на сей раз действительно сверху вниз – а потом вытирает пистолет рукавом джемпера и бросает оружие рядом с телом. Ей совершенно безразлично, видел ли её кто-нибудь или нет.

Your needle and your damage done,
Remains a sorted twist of fate.


Лорен идёт вверх по улице, не срываясь на бег. Проходит две, три, пять минут, но она всё ещё свободна, её руки не скованы наручниками. Странно, ведь к этому времени она рассчитывала уже быть в участке. Навстречу проносится заунывно верещащая карета скорой помощи: возможно, едет к тому, кого она оставила лежащим посреди дороги во всё более разбавленной с каждой секундой лужице крови. Если это так, то у медиков будет немного работы.
Она останавливается и прислушивается. Полицейских сирен поблизости нет. Кроме рокота дождя поблизости вообще больше ничего нет.
Лорен тяжело переставляет ноги: правая, левая, правая, левая. Хлюпающая в кедах вода отзывается противным склизким звуком на любой её шаг. Она больше не чувствует себя натянутой тетивой, она ослабела, обмякла; последнюю опору, поддерживавшую её, размыло, и та с грохотом обрушилась. Пока она следила за Скоттом, лелея мысль о красной дыре с обугленными краями, проделанной в его лбу, у неё была цель. Иных целей у неё больше нет. Лорен уже никуда не хочет идти, ей хочется рухнуть прямо здесь, посреди переулка, и лежать, бессмысленно таращась на фонари, до тех пор, пока её кто-нибудь не найдёт.
Но Лорен продолжает двигаться – десять, двадцать, сорок минут – как будто тело, отданное на откуп самому себе, пытается спасти свою бессознательную хозяйку, и двигается до тех пор, пока её взгляд не выхватывает слабо светящееся багровое пятно. Она с трудом фокусируется на буквах: Red Pledge Bar. Какое странное совпадение; её собственный обет был именно красного цвета. Мысль об алкоголе кажется продрогшему организму соблазнительной. Сейчас напьюсь, вяло думает она, а завтра с утра, если меня не задержат, сама приду в участок. Дальнейшую вереницу дней, месяцев и лет ей предстоит просуществовать, а существовать можно и на деньги налогоплательщиков.
Лорен толкает дверь и оказывается в тепле. Она кое-как отряхивается, словно мокрая кошка, и подходит к барной стойке; стойка переживала и лучшие времена, со столешницы ободран уже практически весь лак, а устойчивость стульев сомнительна. Бар «Красный залог» явно не из тех, что пользуются популярностью у гулящей молодёжи и туристов, забредающих в спальные районы в поисках острых ощущений. Этот бар – для местных. Для тех, кто понимает. Тем лучше; Лорен неловко взгромождается на один из стульев и подзывает бармена.
– Чего желаете? – вежливо интересуется он.
– Водки. Две порции.
– Не хотите начать с чего-нибудь полегче?
– Нет.
Бармен кивает и отворачивается к батарее бутылок. Лорен обыскивает карманы и находит потёртый кошелёк с оторванным язычком на молнии: Джонни хотел приделать его обратно, но не успел.
Бокал оказывается перед ней раньше, чем к горлу подходят слёзы. Она опрокидывает его содержимое в себя, потом, не делая паузы, поступает так же со вторым и, прижав к носу рукав джемпера, знаком просит повторить. Горький жидкий огонь гулко падает в пустой желудок, и в замёрзшем до бесчувственности теле появляется островок тепла.
– Вам бы в горячую ванну, мэм.
– А что, она здесь есть? – глаза Лорен закрыты. Так легче представлять, что в лице этого мужчины за стойкой нет сочувствия.
– Нет. Но в туалете есть электрические сушилки. Может, хоть там обсохните немного?
– Боитесь, что я испорчу вашу мебель?
– Я боюсь за ваше здоровье.
– Со мной всё нормально.
На самом деле, конечно, нет, но знать об этом необязательно. Лорен берёт в руки заново наполненный бокал и сползает со стула; от этого движения прилипшая к телу мокрая одежда ещё раз обдаёт её холодом.
– Вот, – говорит она, протягивая бармену пятидолларовую бумажку. – Я ещё вернусь.
Её взгляд цепляется за диван, стоящий в дальнем углу маленького зала. Там сумрачно и пусто, а свет и общение не относятся к тем вещам, которые ей сейчас нужны. Её жизнь наполнится этими сомнительными благами, когда она попадёт в участок, а до этого момента она бы предпочла обойтись без них. О возмездии закона она думает как о чём-то неизбежном и неотвратимом, как о необходимой мере; её это не пугает. Лорен совершенно спокойна – она просто смертельно устала. Иногда, как сегодня, например, это одно и то же.
Она медленно пересекает бар и падает на диван, попутно стягивая с ног кеды. За кедами следуют носки, размокшие до состояния хлопковой каши, и она, морщась от боли, разминает ледяные пальцы руками, в которых ненамного больше тепла.
– Вы настоящая? – слышит она голос откуда-то спереди и сбоку и, потрясённая, оборачивается.
Неудивительно, что ей показалось, будто здесь никого нет – в полумраке трудно определить источник звука, который оказывается съёжившимся в углу темноволосым человеком, одетым в чёрный костюм. Это как искать чёрную кошку в комнате без освещения – с той только разницей, что про существование кошки в комнате ты точно знаешь, а вот наличие этого человека оказывается сюрпризом. Не самым приятным сюрпризом.
– Я имею в виду… вы не галлюцинация? – продолжает он, подняв голову со сложенных на столе рук. Это надо же было так напиться, думает Лорен неприязненно. Может быть, если ничего не отвечать, он отстанет. В ожидании её реплики он шарит рукой по стене и включает маленький светильник, висящий над его головой; лампочка, потрещав из вредности, загорается, и он часто моргает, словно разбуженный филин. Не то чтобы Лорен видела много разбуженных филинов, но ей на ум приходит именно это сравнение.
– Простите меня, – наконец изрекает неожиданный сосед и снова опускает голову.
Лорен смотрит на него, и какое-то время ей кажется, что он не дышит.
Лорен осторожно толкает его в плечо, и он со стоном поворачивается к ней лицом.
– Вы в порядке?
– Вряд ли когда-нибудь буду, – он улыбается. Улыбается не так, как это делают шизофреники или наркоманы, зависшие на седьмом небе своего синтетического блаженства, а как человек, который что-то потерял. Вымученно. Прогоркло. Лорен следовало бы подняться и пересесть за другой столик, на этот раз гарантированно свободный, но она делает прямо противоположное: она остаётся и пододвигает к нему водку.
– Хотите?
Мужчина – значительно более молодой, чем ей показалось на первый взгляд – тревожно протягивает руку и ощупывает бокал, как бы подтверждая для себя его принадлежность к физическому миру. Его ладони мелко дрожат.
– А как же вы? – вопросом на вопрос отвечает он.
– Я возьму ещё.
– Издержки века, порождённого эмансипацией: женщины угощают мужчин. Мне будет стыдно. Спасибо, не нужно. Вы, наверное, думали, что за этим столиком никого нет, – Впечатляющая прозорливость. – Простите ещё раз.
– Вам не за что извиняться, – говорит Лорен, и его вежливость приятно удивляет её. Речь – чистая, ясная, вполне осмысленная; если он и пьян, то хорошо держится. Несмотря на первое впечатление, порождённое странными вопросами этого человека относительно того, не является ли она галлюцинацией, сейчас он слабо смахивает на сумасшедшего, торчка или алкоголика. Или же он так удачно шифруется?
Скотт Шелби тоже был приятно вежлив и тем самым научил её относиться к тихим омутам с двойной опаской.
– Меня зовут Норман.
Она медлит с ответом. Назовёшь имя – и беседа перестанет быть безликой, а из безликой беседы так просто не улизнёшь. Наверное, надо уходить, пока не поздно, но он не подначивает, терпеливо ждёт её реакции. Всё это почему-то подкупает.
– Лорен, – неохотно говорит она. Он не отвешивает неумелых слащавых комплиментов её имени, как это часто бывает с мужчинами, а просто кивает, как если бы она сказала нечто само собой разумеющееся. Он – у Лорен пока не получается звать его Норманом даже про себя – подзывает официанта, скучающего возле пустующего подобия сцены. Тот приближается сонной шаркающей походкой.
– Четыре порции водки, пожалуйста, – хлопает себя по внешним карманам и, не обнаружив искомое, лезет за отворот пиджака. Ещё несколько секунд спустя в руках официанта оказываются десять долларов. Официант зевает, демонстрируя отсутствие пары зубов, и удаляется в направлении стойки. – Вы не против, если я вас угощу?
– Очень любезно с вашей стороны.
– Это хорошо, что вы не отказываетесь. Пить одному, – он кивает в сторону бокала в её руках, – последнее дело.
– Однако что-то мне подсказывает, что вы, как и я, пришли сюда именно за этим.
– Вы правы, и это не лучшее моё решение сегодня.
– Моё тоже, – эхом отзывается Лорен и залпом выпивает. Водка идёт не в то горло, и она заходится хинным кашлем. – Всё нормально, – предостерегающе выставленная вперёд рука, – глотнула неудачно.
– Будьте осторожнее, – говорит он, пока она откашливается. В его голосе нет искусственной нотационной заботы, какая часто бывает при таких пожеланиях – только ненавязчивая мягкость. Словом, ничего раздражающего.
Минуту спустя к ним возвращается официант с подносом, и водочный десант высаживается на столик. Норман – надо же, вышло – поднимает бокал.
– За катастрофу, которая привела сюда каждого из нас.
– Не самый блестящий тост.
– Надо же с чего-то начинать.
Стекло тоненько дребезжит, и Лорен отпивает, наблюдая за ним. Он опустошает свою дозу большими глотками, его кадык двигается быстро, ломко. Закончив, он шмыгает носом, и в этом есть что-то по-мальчишески трогательное.
Лорен не может не думать о Джонни, и на её глаза всё-таки наворачивается влага.
– Расскажете о вашей катастрофе?
В голове запоздало всплывает информация из разряда фактов, которые всегда казались ей ненужными: эффект попутчика. То ли прочла где-то, то ли услышала – скорее услышала, книжным червём Лорен никогда не была. Это когда выкладываешь незнакомому человеку всю свою жизнь, точно зная, что больше никогда с ним не встретишься. Заманчивое предложение. Хотя, конечно, заманчивым его делает исключительно озерцо алкоголя в её желудке.
А, впрочем, так ли важна причина, если это её последняя ночь на свободе, которая может закончиться в любой момент?
«Моего сына убил Мастер Оригами. Потом я помогала Мастеру Оригами ловить Мастера Оригами. Он целовал меня и заставлял верить в торжество справедливости. А потом я убила его. А ещё я пришла сюда, чтобы напиться в тишине, а теперь сижу и общаюсь с человеком, который назвал меня галлюцинацией.»
– Вы первый.
– Хорошо. Я крупно облажался, а потом уволился с работы.
– Сами ушли или вас ушли?
– Сам. Шеф пожелал мне найти то, что я ищу, – печальная усмешка. Лорен позволяет себе рассмотреть его лицо: тонкое, умное, не лишённое какой-то интеллигентности. Лёгкая небритость, крупные брови и глаза цвета тумана, какой бывает в этом городе по утрам. Обладатели таких лиц не приходят в мотели, где работает она и ей подобные, а жаль.
– А вы, конечно, не знаете, что ищете.
– Так и есть, – Норман достаёт из кармана платок, чтобы промокнуть выступившую на лбу испарину, и его руки трясутся ощутимо сильнее, чем десять минут назад. – Я не умею делать ничего, кроме работы, которой занимался, но я и для неё оказался непригоден.
– Чем вы занимались?
– Служил в ФБР.
Три этих буквы всё ставят на место: и его речь, и аккуратный костюм с белой рубашкой. Лорен еле удерживает себя от того, чтобы не расхохотаться. Подумать только, сегодня, после убийства Мастера Оригами, она сидит в баре и пьёт вместе с копом! Пусть даже бывшим, какая разница. Жизни следовало бы засунуть своё чувство юмора куда подальше.
Лорен так смешно, что она уже не знает, что именно говорит в ней: накапливающийся в крови алкоголь, накатывающая истерика или же всё это вместе.
– Теперь вам можно говорить об этом?
– Да. Какая разница? Это было моё первое серьёзное одиночное дело, – продолжает Норман, уставившись в пустой бокал. – И я его завалил. Улик не хватило. Чёртов Мастер Оригами…
Лорен замирает, и стекло в её руках звенит от боли. Забыты замёрзшие ноги, глупое веселье и ожидание полиции, куда-то уходит вялость: адреналин и спирт. Бей или беги.
– Что вы сказали? – спрашивает какой-то третий, незнакомый голос, и она не сразу понимает, что он исходит из её рта.
– Он переиграл меня. Убил ту журналистку, Мэдисон Пейдж. Если бы я был менее слабым, – как странно, что он говорит «менее слабым», а не «более сильным», – он бы не скрылся. Я бы его поймал. Слишком много «бы», к сожалению.
Сердце у Лорен стучит, словно слетевший с катушек метроном. Так не бывает, думает она, так просто не должно быть, что за наваждение, почему даже здесь она сталкивается с человеком, который связан со Скоттом Шелби, почему, почему, почему…
Может, это он – её галлюцинация?
– Не беспокойтесь. Мастера Оригами поймал кто-то другой.
– Откуда у вас такая информация? – тон у Нормана становится встревоженным, и он смотрит на неё широко распахнутыми глазами, благодаря расширенным зрачкам – практически чёрными.
– Я убила его сегодня ночью, – отвечает Лорен, удивляясь тому, как спокойно и естественно звучит эта страшная фраза. – Ну что, теперь задержите меня?
– Ох, чёрт, – комментирует Норман, и сначала ей кажется, что он плачет. Не принимай так близко к сердцу, парень, собирается посоветовать она, и прости, что отобрала у тебя лавры победителя; завтра всё равно явлюсь с повинной.
Осознание того, что текущие из его ноздрей и уголков глаз струйки имеют подозрительный багровый цвет, приходит с опозданием.
– Ох, чёрт, – повторяет Норман, обхватывая свою голову сотрясающимися ладонями, и эти вибрации передаются Лорен. Она наблюдает за красными полосами, расчерчивающими его лицо, как загипнотизированный удавом кролик. – Как же некстати…
– Я вызову вам врача, – опомнившись, она пытается встать.
– Нет, – он цепляется за её руку, с силой прижимая к столешнице.
– Но вы же…
– Закажите ещё выпить, умоляю вас, это лучшее, что вы сейчас можете сделать.
– Вы сумасшедший, – с возмущением шипит Лорен, но в глазах Нормана такая мольба и такой страх, что ей не остаётся ничего иного. Что-то подсказывает ей, что он не шутит.
– Пожалуйста, закажите ещё. Пусть несут всё, что есть. Деньги не важны. Лучше алкоголь, чем… чем это.
Его бьёт крупная дрожь, пока он выцарапывает из внутреннего кармана кошелёк. Лорен не знает, про какое это идёт речь, и не уверена, что хочет знать. Не потрудившись засунуть ноги в мокрые кеды, Лорен бежит к барной стойке, стуча по дощатому полу босыми пятками. Официант выпадает из своей дремоты, провожая её удивлённым взглядом, и то же самое делают редкие посетители в других углах зала, а вот бармен встречает её совершенно нейтрально – разве что хмурые седые брови выдают некую обеспокоенность.
– Да?
– Ещё водки. Давайте целую бутылку. И быстрее, прошу.
Вряд ли босая женщина с кошельком из хорошей кожи в руках, требующая бутылку алкоголя, и побыстрее, такое уж рядовое зрелище в этом месте, но он не задаёт ей никаких вопросов, и Лорен ему за это благодарна. Данная ситуация – одна из тех, в которых невмешательство третьих лиц идёт скорее во благо, чем наоборот.
Единственное, что раздаётся ей вслед – сопровождающая рекомендация:
– Не переусердствуйте.
К моменту её возвращения Норман вжимается в угол, с ногами забравшись на диван, и раскачивается, будто фанатик в религиозном трансе. Платок лежит на столе, зловеще смотря на неё измазанным в крови углом. Ни дать, ни взять пахарита Мастера Оригами, только тканевая. Отогнав эту мерзкую ассоциацию, Лорен протягивает Норману бутылку, и тот жадно прикладывается к ней, заливая свою рубашку. Дышит он часто и тяжело.
– Спасибо, – выдыхает он, и по его горлу прокатывается спазм.
– Вам бы умыться, – тактично сообщает Лорен, про себя отметив, что он имеет все шансы оставить для уборщицы не самый приятный подарок.
– Не уверен, что дойду.
– Я отведу.
Все следы собственного опьянения Лорен исчезают. Это солирующее женское небезразличие, разбуженное – вот что удивительно и противно – Скоттом Шелби, заполняет собой весь её мозг. Она забрасывает правую руку Нормана, покрытую холодным липким потом, себе на плечи, и поддерживает его, пока он поднимается с дивана. К счастью, он ещё не в бессознательном состоянии, и, если повезёт, этим всё и ограничится.
До туалета не больше сорока метров, но преодоление этого расстояния занимает целую вечность. Лорен впихивает Нормана в двери, с трудом вписав его в дверной косяк, и оставляет у раковины. Кран она выворачивает на максимум. Норман обессиленно опирается на предплечья, подставив ладони под маленький холодный водопад, и пробует засунуть под воду ещё и лицо.
– Вода. В этом городе везде вода, – шепчет он.
И добавляет:
– Пожалуйста, не дайте мне…
Лорен не успевает разобрать, что именно она не должна ему дать, потому что его выворачивает.

Норман, по сравнению с которым любой труп показался бы румяным, сидит на полу, обречённо прислонившись к стене: костюм растрёпан, ворот рубашки и галстук заляпаны рвотой. Лорен садится рядом с ним; в босые ноги по каплям заползает холод плитки – точно так же, как в мозг возвращается трезвость.
– Увольнение – не самая большая ваша катастрофа.
Он кивает, будучи не в силах открыть рта.
– И много наркоманов среди доблестных сотрудников ФБР и полиции? – Лорен хочется съязвить как-нибудь ещё, про то, что невысокий уровень раскрываемости преступлений в таком случае неудивителен, но ей становится жаль этого человека, слишком молодого, чтобы быть одиноким и наркозависимым волком, и она сдерживается.
– Не… не знаю.
– На чём сидите? Барбитураты, кокаин, героин?
– Триптокаин, – голос Нормана такой тихий, что создаётся впечатление, будто он доходит откуда-то из другого мира. – Я… пытаюсь слезть.
У меня для тебя плохие новости, парень, думает Лорен. Ты их и сам знаешь, наверное. Триптокаин – элегантный бич современности с безобразными последствиями, и она ничего не слышала о людях, которым бы удалось с него слезть. Шансы Нормана стать первым пребывают где-то в области нуля.
– Это правда? То, что вы сказали… про Мастера Оригами?
Лорен ничто не мешает ответить, что это просто ещё один из его глюков, но и правда в данном случае не меняет уже ровным счётом ничего. Признание наркоману не сочтёшь ни универсальной индульгенцией, ни опрометчивым показанием против себя самой. Разве что исповедью. К тому же водка уже дернула её за язык некоторое время назад, так зачем открещиваться от очевидного?
– Да.
– Вы потеряли ребёнка, – он скорее утверждает, чем спрашивает.
«Да, чёрт возьми, я потеряла ребёнка, и в том числе – из-за таких, как ты, позволяющих пакетикам с дурью уводить их с намеченного пути! Кровь моего сына есть и на твоих руках тоже – на руках каждого, кто не сделал всё возможное, чтобы остановить Скотта Шелби!»
Из её рта не доносится ни слова.
– Тогда я тоже виноват перед вами, – едва слышно говорит Норман, ещё раз озвучивая всё то, что она оставила невысказанным. Боже, это не человек; как может он знать мысли, роящиеся в её голове? Это какой-то диковинный побочный эффект новых наркотиков?
Лорен борется с собой, но впервые за эту бесконечную ночь не выдерживает и разражается рыданиями.
– Он был таким хорошим мальчиком… – всхлипывает она и закрывает ладонями глаза. – Мой Джонни…
– Я знаю. По-другому и быть не могло.
От этих простых слов Лорен задыхается ещё сильнее.
И решает рассказать ему всё, с самого начала.
Эффект попутчика – так это, кажется, называется?

***


Когда они стоят у дверей бара под мигающей красной вывеской, Норман говорит ей:
– Пожалуйста, не делайте глупостей. Ни один человек не посмеет осудить вас за ваш поступок.
– Что насчёт служения букве закона?
– Закон должен быть для людей. Не наоборот.
Лорен молчит, кутаясь в слабо обсохший джемпер; взвесь влаги в сизом утреннем воздухе касается её кожи, запечатлевая сырой погребальный поцелуй. Не эти слова она предполагала услышать от сотрудника правоохранительных служб, и было бы гораздо проще, защёлкни он сейчас на её руках стальные браслеты. Но у него нет ни наручников, ни оружия, и он для неё скорее адвокат, чем прокурор. Вот только любой адвокат бессилен, когда твой прокурор – ты сам.
За последние несколько часов она неоднократно пыталась объяснить ему, что со вчерашнего вечера её жизнь официально признана бессмысленной, но, видимо, ей это не удалось. Она всегда была не особо сильна в объяснениях, а сейчас, после оглушительного монолога о её жизни, и подавно.
– Я сохраню вашу тайну.
– А я – вашу. Берегите себя, Норман.
– Я постараюсь. И вы тоже, Лорен. Ради Джонни.
Он протягивает ей руку, и она слабо касается её кончиками пальцев.
– Прощайте, – поворачивается на пятках и делает шаг в сторону, спиной ощущая на себе его взгляд. Взгляд старика. Он не останавливает её и ничего не говорит, и это лучшее, что он может ей сейчас дать.
Это прощание двух мертвецов: у обоих внутри своя могила, из которой приходится восставать каждое утро. Лорен точно знает, что он не найдёт в себе сил избавиться от своей пагубной зависимости, равно как и она не найдёт в себе смелости жить так, как будто ничего не было; как будто снова есть, ради чего.
В конце концов, она ему ничего не обещала. Она уже всё решила.

Отделение полиции Лорен находит не сразу, а найдя, не торопится заходить. Она оглядывает здание, осматривает противоположную сторону улицы, по которой идёт старушка с зонтиком лимонного цвета, и её лицо прорезает печальная усмешка. Пункт назначения достигнут. Вслед за бывшим агентом ФБР Норманом Джейденом город посылает ей последний привет.
Лорен упирается в металлическую ручку и давит на неё своим телом.
– Доброе утро, – говорит она дежурному. – Я хочу оформить явку с повинной.

@темы: Орхидеи и пахариты, Бумага все стерпит, Mudak and proud!

URL
Комментарии
2015-09-05 в 00:30 

perky Cole
Я так понимаю, это по мотивам ХР, в которую я не играла, так что я ни черта не знакома с персонажами, но прочитала с удовольствием *_*

2015-09-05 в 11:50 

Титановые голосовые связки Донны Ноубл
Быть, а не казаться.
perky Cole, уруру! :kiss:
На самом деле, тут жирный спойлер ко всей игре) но я очень советую её ** хэви рейн - это вещь, по которой я горю особенно эффективно :lol:

URL
2015-09-05 в 12:40 

perky Cole
Титановые голосовые связки Донны Ноубл, я из игр очень горю по beyond: two souls))) А со спойлером я справлюсь - вряд ли буду игры на приставку в ближайшее время покупать: надо сторое пройти хдд

2015-09-05 в 22:47 

Титановые голосовые связки Донны Ноубл
Быть, а не казаться.
perky Cole, вот в неё я тоже планирую погамать, когда у меня появится приставка) я сейчас усиленно на неё коплю :lol:

URL
2015-09-05 в 22:48 

perky Cole
Титановые голосовые связки Донны Ноубл, ЭТО НОРМА. Я её купила ещё в школе лол Ты бы видела меня в первые дни после покупки — задрот-стайл!

2015-09-05 в 22:53 

Титановые голосовые связки Донны Ноубл
Быть, а не казаться.
perky Cole, а я вот никогда не была задротом) вернее, когда я была совсем маленькая, родители подарили мне Сегу, и я в неё исправно гамала, но от отсутствия её впоследствии не страдала. А этим летом я обмазалась хэви рейном, и всё резко стало ОЧН ПЛХ :lol:

URL
2015-09-08 в 13:09 

Седая Верба
Холод всегда мне был по душе
Титановые голосовые связки Донны Ноубл, три дня нас ненавидел весь чилаут, а ты всё это время не была задротом?! ДАЖЕ Я БЫЛА.
Смешнее всего мне будет смотреть на их лица, когда я туда вернусь. И спрошу, поставил ли он туда биошок инфинит.

2015-09-08 в 17:45 

Титановые голосовые связки Донны Ноубл
Быть, а не казаться.
Седая Верба, окей, я не была задротом всю свою жизнь, КРОМЕ этих трёх дней)
Они улыбнутся тебе, а про себя подумают: слава б-гу, в этот раз одна!

URL
2015-09-09 в 09:48 

Седая Верба
Холод всегда мне был по душе
Титановые голосовые связки Донны Ноубл, бвахаха. БВАХАХАХХАА. Мы ещё сделаем из тебя задрота. По просмотрам прохождения десятый МК - это тот ещё ад, мне в нём ещё гореть и гореть.
Они подумают: в этот раз одна. ОБОЖЕ, ОНА БУДЕТ ПРОХОДИТЬ ЭТУ ИГРУ ДОЛЬШЕ!

2015-09-09 в 19:18 

Титановые голосовые связки Донны Ноубл
Быть, а не казаться.
Седая Верба, сделаете, вы уже в процессе)
Вот просто БИНГО сейчас!

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Papier kann so geduldig sein

главная