Титановые голосовые связки Донны Ноубл
Быть, а не казаться.
Мне просто нужно было слить куда-то весь этот пиздец, я не знаю, I can't.


Шшш. Тише, тише.
Когда ты подрастёшь, ты будешь задавать мне много вопросов. Зачем мы переезжаем с места на место. Почему в Венесуэле (если мы к тому моменту ещё останемся здесь) все разговаривают на испанском, а мы с тобой говорим по-английски. Почему у неба над заливом такой серый цвет.
Или почему я назвала тебя Рэем. Хотя вот тут всё предсказуемо. Я довольно рано уяснила для себя, что при выборе имени для ребёнка выкобениваться не нужно – спасибо моему папочке, который научил меня моим собственным примером. А Рэй – хорошее имя, не хуже многих. И поскольку фамилия, которую мы с тобой носим, не принадлежит ни мне, ни твоему отцу, я думаю, что я могла позволить себе слабость и дать тебе именно это имя. Кстати, ещё год назад я бы блевала дальше, чем видела, если бы заметила в одном предложении слова «я» и «слабость», но теперь многое стало другим. Отчасти и моё собственное видение жизни.
Так что да, всё верно, я назвала тебя в честь твоего отца. Мой последний виват ему. Вот как я отвечу тебе, когда ты спросишь. Самое страшное в том, что этим всё не ограничится, что этот вопрос неминуемо потянет за собой другой, и клубок придётся разматывать.
Однажды ты спросишь меня, кем он был.
Я буду ждать твоего законного любопытства с содроганием. Правда, у меня ещё много времени на то, чтобы придумать, как объяснить тебе нашу историю, которая вообще не предполагала твоего появления, самыми простыми словами. Видишь ли, ты всё решил за меня, малыш. За нас троих. Ты так сильно хотел жить, что твёрдо решил выдержать и родиться на свет. Иногда я ловлю себя на мысли, что ты просто знал: другого шанса не будет.
Я никогда не думала избавиться от тебя, малыш. Я полюбила тебя не сразу, это факт, и меня пугало ощущение посторонней жизни, растущей внутри меня. Мне нужно было сделать всё возможное, чтобы в мире всё-таки осталась частица Рэя Велкоро, это был мой долг перед ним, а я просто не могла поверить в то, что это тело – тренированное, но проспиртованное, прокуренное, перевидавшее не один член тело – способно тебя выносить. Но мы с тобой действовали в общих интересах.
И когда ты впервые зашевелился, что-то во мне сломалось. Ты – дитя двух безумцев. Ты был зачат в ночь, когда погиб один хороший парень, тоже не заставший рождения своего ребёнка. Ты был зачат от отчаяния, от потребности в тепле другого человека – не просто физическом тепле, а ненормальном духовном сродстве – и от крох надежды.
Крох. Крах. Разница всего в одну букву, а как меняется смысл.
Такой сентиментальной я стала, сынок, что просто пиздец. Да, пиздец. Значение этого слова я тебе тоже объясню, но позже. Твоя мама вообще знает немало интересных слов.
В последний раз, когда я говорила с ним – да, с твоим отцом, конечно же… так вот, он пообещал мне, что я ещё успею взвыть от него. Он не ошибся. Я взвыла, когда поняла, что меня обвели вокруг пальца будто наивную сопливую девчонку. Я взвыла, когда узнала о его смерти. Я взвыла, когда производила на свет его ребёнка – тебя.
Тебе следовало бы родиться от другой матери, малыш. Это было бы более дальновидно с твоей стороны. Когда-нибудь я расскажу тебе, почему Джордан так смотрит на тебя, а может быть, ты и сам это поймёшь. Как ни крути, пусть даже со всей его психической нестабильностью, твой отец обладал мозгами, которые хорошо умели собирать паззлы причинно-следственных связей. Я не хочу сказать, что Джордан любила бы тебя сильнее, чем я; она просто была бы способна дать тебе больше. Морально она целее, чем я. Но я уже давно научилась не ревновать тебя к ней. Джордан – хороший человек. Мы все были хорошими людьми, и те, кто были лучше, покинули мир раньше. Наши мёртвые уходят в землю, а мы остаёмся, чтобы топтать её ногами. Стучаться к ним с каждым новым шагом: тук, тук, тук. Всё для того, чтобы им не было так одиноко под камнями и глиной, ведь это хорошо, когда у тебя есть друг, готовый постучать в твою дверь. Это должно быть хорошо. Возможно, когда-нибудь и я научусь встречать этот звук без ножа в моей ладони. Возможно, даже на этом свете, а не на том.
Ты научишь меня. Ведь научишь?
Шшш. Тихо, мой хороший.
Ты жив благодаря своему отцу, малыш. Не забывай об этом. Я вкладываю в эти слова куда большее содержание, чем это обычно делают матери, говоря о биологических отцах своих детей. Ты жив не просто потому, что так совпали значения на костяшках теории вероятностей. Ты жив, потому что твой отец пожертвовал собой ради тебя. Конечно, в тот день ни я, ни он ещё не знали, что у нас уже есть ты, но он вынудил меня уплыть в эту негостеприимную, как все прочие бедные латиноамериканские государства, страну – и тем самым спас нас обоих. Обычно я ненавижу его за это, но всякий раз, когда я смотрю на твоё лицо, на тёмный пух волос, покрывающий твой затылок, я понимаю, что его смерть подарила мне не только мою жизнь.
Он бы так тебя любил, так сильно. Самое большое, что ты пока видел в жизни – потолок придорожного мотеля; так вот, его любовь была бы велика как двадцать, тридцать, сто таких потолков. Можешь себе представить? Огромное полотно любви. Он бы сделал для тебя что угодно. Уже сделал.
А мы? Любили ли мы друг друга? Я не знаю. Мы спасали себя посредством тел и душ тех, кто был рядом, и так уж совпало, что наши шрамы идеально наслоились один на другой. Мне кажется, что мои пальцы до сих пор помнят его ладони – мозолистые, с вечно сбитыми костяшками и неровно обгрызенной вокруг ногтей кожей, жёлтые от табака, но сухие и тёплые. Мой язык до сих пор помнит его горький рот; мой собственный был на вкус таким же. И я помню его шрамы: я пересчитала их все до единого той непростительно короткой ночью.
А фраза «я люблю тебя» на нашем языке прозвучала как «скоро увидимся» и оказалась ложью. Желаю тебе, сынок, никогда не испытать этого коктейля из разочарования, разрывающихся внутренностей и ненависти к року. Рожать тебя было и вполовину не так больно.
Итак, однажды ты спросишь меня, кем был твой отец. Послушай, я расскажу тебе маленькую сказку… да, я знаю, что у Джордан получилось бы лучше, но я должна попытаться. Нужно сделать первый шаг. Он будет неловким, но он будет.
Это сказка о духе войны, несчастливом принце и ведьмаке. Дух войны, один из многих, вообразил себя человеком и взял себе в жёны рыжеволосую деву, чтобы дома его всегда ждал любимый маяк, но, ввязавшись в очередное кровопролитие, не вернулся. Дева осталась плакать о нём. Несчастливый принц был славным малым, но не смог принять себя и, запутавшись в сетях долга, погиб молодым. Весь мир скорбел о нём, потому что все любили грустного принца. Из уважения к этой скорби боги прибрали его к своим рукам и дали ему ответы на его вопросы, и в другом мире он всё-таки смог задышать свободно. Ведьмак же всю жизнь сражался с демонами внутри себя. Он сдал свою душу в ломбард за бесценок и искал способ её освобождения, но вместо этого нашёл ведьму, у которой вместо крови по жилам тёк металл. В детстве ведьма потеряла своё сердце, что и сделало её такой. Ведьмак протянул ей руку, и она сжала его ладонь, и они пережили долгие месяцы странствий. Они не обнаружили её потерю, но он почти одолел терзавших его суккубов. Почти, потому что в последний момент на помощь им пришли звери, против которых не было спасения ни железом, ни молитвой, и всё ведьминское искусство было бессильно. Он умер, и ведьма осталась плакать о нём. Да, как рыжеволосая дева, ты прав. Но она была счастливее, чем дева, потому что перед смертью он успел подарить ей новое сердце – с блестящими чёрными глазами и носом пуговкой.
Ты уже понял, малыш? Конечно, понял.
Твой отец был хорошим человеком.
От других людей ты обязательно услышишь обратное, но не смей верить. Ни за что, никогда в жизни.
И засыпай.

@темы: Без комментариев, Бумага все стерпит, Сериализм