Титановые голосовые связки Донны Ноубл
Быть, а не казаться.
О новейших театральных впечатлениях последних недель.

"Год, когда я не родился"
До чего я люблю идти на спектакль, ничего (положительного) от него не ожидая, и на выходе чувствовать, как тебе хорошо после него. Если вспомнить, что я две недели назад писала о богомоловских "Мушкетёрах", можно понять, отчего в прошлую субботу я была полна скепсиса; но это - совсем другая вещь с иной тональностью и второй после "Юбилея ювелира" его спектакль, который мне понравился от и до. Для сравнения: после "Идеального мужа" на осознание того, что я не против посмотреть это во второй раз, у меня ушло полтора года. После "Года, когда я не родился" - полторы минуты.
"Год, когда я не родился" по "Гнезду глухаря" Виктора Розова - спектакль, который можно назвать "Богомоловым для самых маленьких". Константин Юрьевич здесь в наличии, но его ровно столько, чтобы вполне хватило для составления впечатления о нём как о режиссёре и понимания того, придёшь ли ты ещё когда-нибудь на его спектакли или нет, но ты при этом не утомился. Он практически никак не тронул текст, играясь с другими моментами: сценой, манерой речи, музыкой. Может быть, дело в том, что ставя для Табакова, он себя несколько сдерживает, давая волю своему воображению в других вещах? Не знаю.
"Год..." для меня - спектакль на стыке "Юбилея ювелира" и "События", потому что параллелей просматривается невероятно много. Тут есть треугольник из Теняковой, Мороз и Олега Павловича, перекочевавший в "Юбилей", и Мороз играет с той же стерильностью хирургического ланцета. Сценография - подробная до скрупулёзности, ровно как в "Событии": картина сытой и благополучной жизни сытого и благополучного человека. Сцена - коробка просторной советской квартиры, но зрителю видны только передние комнаты, и вот тут на помощь вполне обоснованно приходят камеры. На мой взгляд, это не просто лучшее, но и самое оправданное использование видео в богомоловских спектаклях. И то же начало большой беды как концовка: фашизм в "Событии" и Афганистан в "Году...". Афганистан, которого не было у Розова, но который почему-то вписался во всё это так больно и органично, что не вызвал никаких вопросов.
И снова семья, которая является семьёй чисто номинально: под косметической привлекательностью хорошо состоявшегося советского семейства - мрак.
У Богомолова нет чёрных и белых героев. Та биполярность, что была присуща советской литературе, исчезает, смазывается: каждый - полутон, о каждом думаешь с жалостью, особенно об Искре и Судакове-старшем. Потому что Судаков-старший, прямым текстом отдающий семью под юрисдикцию жены, совсем не представляет, что происходит в ней на самом деле. И даже Егор (отличная работа Александра Голубева, который запомнился мне исключительно малахольным Алёшей Карамазовым и потому приятно удивил), которому прописано быть махровым антагонистом, как минимум в одном месте говорит о таких вещах, что... в общем, перестаёт он быть махровым, проступает в нём что-то человеческое.
Тут есть потрясающая, нет, потрясающая, гениальная, удивительная Роза Хайруллина, которая свою маленькую роль на пару десятков фраз превратила в по-настоящему роскошную. Есть Ольга Барнет, которая которая читает "Смерть пионерки" так, что эти несколько минут становятся произведением искусства - до мурашек, до замершего в горле дыхания. Есть Павел Табаков, которому роль Прова не даёт разгуляться так, как в "Мушкетёрах", но который здесь очень кстати - кто-то же должен играть десятиклассника во всём буйстве его пубертата, разве нет? Есть поющая Дарья Мороз: её голос мироточит слезами, он - воплощение досады и злобы, что никак не могут проступить на глазах солью.

Почему "Год, когда я не родился"? Потому что для меня главной героиней спектакля в версии Богомолова стала Искра. Её драма выходит на передний план, она - очевидно пострадавшая сторона, ей досталось больше всех. И название спектакля - разом обо всех, об одном её нерождённом ребёнке, о втором, о первом потерянном брате, о втором (который де-юре жив, но де-факто - уже не здесь, далеко-далеко не здесь). Она поломана, склеена заново, жива - только этого мало. Как раз так, как поётся в переделке Ротару под раммштайновский Du hast.
Хорошая вещь. Чрезвычайно хорошая.

"Письмовник"
Марина Станиславовна Брусникина в очередной раз упрочняет моё понимание того, за что я безумно люблю её и её спектакли. Вещи, которые являются откровенно непостановочными (вот та же "Деревня дураков", чего далеко за примером ходить), она ставит - и так, что это превращается в какое-то откровение, почти библейское, может быть.
Тяжело говорить о "Письмовнике". Тяжело говорить о спектакле, который лёгок как вдох, как первый снег, и тяжёл как метель и выдох, который должен был случиться, но не смог. Тяжело говорить, потому что любые слова застревают в горле комом, сколь бы избито это ни звучало. Я сегодня не рыдала; мы с Фадё просто три часа тихонечко вытирали глаза, потому что души из нас вынули, а обратно положить забыли. Просто вытолкнули потом в жизнь - осмыслять.
Я не покривлю душой, если скажу, что ищу в театре именно это. Суперпронзительное, душувынимающее и наместонекладущее.
"Письмовник" начисто лишён вопросов "где" и "когда". Он - вне времени и пространства, вне прошлого и настоящего, потому что вне каких-либо пределов и рамок лежат вещи, о которых он говорит: смерть, жизнь и любовь. По ходу действия пройдутся и по отношениям кровных родственников, и по трудностям в семье, и о природе измены скажут, и о том, как нас разделяет война, но краеугольный камень останется неизменным. Это, на самом деле, очень женский спектакль, и дело не в лиричности текста (монологи Володи вполне по-мужски жёстки); он просто дышит, как женщина, и в этом его красота и одновременно слабость: женщины в "Письмовнике" таковы, какими их видит мужчина, и чувствуют они так, как должны чувствовать по представлению мужчины. Но это не плохо, отнюдь, даже по-своему трогательно, хотя и спорно в каких-то моментах.
"Письмовник" - вещь для тех, кто что-то пережил, что-то пронёс и что-то потерял. К увиденному неизменно примешивается призма собственного опыта, которая окрашивает чёрно-белый спектакль в разные цвета (кстати о них - отличные цветовые решения для главных героев: небесно-голубое мечтательное платье Саши и Володя, человек цвета хаки). Для меня лично он стал не только историей о жизни - из жизни - но и индульгенцией всему тому, что я пишу и когда-либо напишу. Потому что молчание губительно. И потому что чужих писем не бывает, потому что их нужно читать - ведь пока кто-то читает письмо, жив тот, кто его написал. Жив и любим. И все три часа тебе напоминают: пиши любимым письма, пожалуйста, пиши. И звони им. И скажи, что любишь - вот прямо сейчас скажи, у тебя не будет другой возможности. От этого сердце щемит, как во сне.
Многое накладывается: "Волхв" Джона Фаулза с его Алисон, спрашивающей, выдержит ли Николас эту тяжкую ношу - жить с той, что любит его, и Мацуо Монро, который учит своего героя умирать, чтобы научиться жить. В голове картинка собирается не сразу; в сердце она уже собралась. Прекрасные Яна Гладких с Александром Голубевым, Дмитрий Брусникин, Юлия Чебакова и Янина Колесниченко (крик "где мой сын?" - до дрожи, до прижатой ко рту ладони) вместе с детишками транслируют её внутрь тебя.

...на единственной двери - замазанная чёрным надпись: "....ый ход". Что это за -ый - верный ход, единственный ход, чёрный ход - каждый решает для себя сам.


@темы: What I've seen, Изображая рецензента, Тиятральное