Титановые голосовые связки Донны Ноубл
Написали на моём пепелище: здесь танцуют.
Есть спектакли тяжёлые. Есть спектакли страшные.
Есть "Прокляты и убиты", который, кажется, нельзя ни играть, ни смотреть чаще одного раза в год. И который, тем не менее, должен быть. Почему? Потому что это та самая прививка от войны, которая человечеству будет актуальна всегда. Я не хочу сказать, что прививка эта станет спасительной, но...
Я считаю крайне досадным тот факт, что этот спектакль возвращается из небытия всего на один день. Как Смерть, которая, если верить Нилу Гейману, проводит одну ночь среди живых, танцуя макабрей - чтобы потом опять вернуться к своей тяжёлой и страшной работе. Так и "Прокляты и убиты": он приходит и два часа спустя исчезает в дыму, как спины мальчишек, уходящих на войну, но память о нём ещё долго отзывается внутри - и ноет, ноет, ноет. Он, несмотря на пульсирующую мужскую энергию, которая сочится через край, эмоционально иссушает - как артистов, так и зрителей. Эта энергия уходит, рассеиваясь, куда-то далеко, как вопрошающий крик: если Бог есть, почему он допускает, чтобы его дети убивали друг друга?
Ждать ответа было бы наивно.
Не подумайте: не будет ни крови, ни разбитых лиц, ни вящего натурализма, в который жадного до скандалов человека другие люди любят тыкать носом, как котёнка в лужу. Будет только инъекция страха. Безумные крики и столь же безумный пьяный смех. И костлявая рука у твоего - твоего, сытый и безопасный зритель! - горла.
Их на сцене двадцать. Одно большое, вечно пребывающее в движении тело с двадцатью головами, каждая из которых смотрит в свою сторону. У всех - туманное прошлое и ещё более туманное будущее. У каждого есть горькая и злая история, которую он несёт как крест, и не менее горькая и злая правда, сливающаяся в одну, общую правду: в войне нет ничего святого и прекрасного, достойного воспевания и похвалы, это многоликая картина человеческих драм - и только.
Лица превращаются в общую синхронно орущую и синхронно молчащую массу, но каждое умудряется сохранить индивидуальные черты. В этом, конечно, заслуга артистов, которые всё чувствуют и проносят - то ли прошитая в биосе память о войне работает на это, то ли ещё что. Неважно. Удивительно и прекрасно смотреть на то, как молодые парни всего за несколько лет находят свой голос и превращаются в прекрасных артистов - взять хоть одного Николая Сальникова, который научился использовать свой комический дар даже в самых жутких моментах. Его уродец-особист с балетными замашками - фигура исключительная. Дух захватывает от отвращения, от писклявых сводок Совинформбюро, от повадок рептилии, от ужасающей несправедливости, наконец. Смешно и противно - но больше противно.
Как Виктор Анатольевич Рыжаков справился с этим не постановочным сюжетом - для меня загадка. "Прокляты и убиты" - книга, которая не может похвастаться богатством действия, зато ужасающей затхлости быта в ней хоть отбавляй; однако же при минимуме событий и реквизита и максимуме условностей (заматывание в большой рулон плёнки как купание в снегу, пустые миски, наконец, персонажи, которые никак не заявлены в программке, но то тут, то там вспыхивают новым узнаваемым лицом) у спектакля получается быть красноречивым. Голос Виктора Астафьева усилен, будто рупором. Это правда о войне как о неблагодарном, беспокойном, бессмысленном труде. Грязная, безжалостная, саркастичная (иначе не выжить, иначе сойдёшь с ума), животная. Эти мальчишки, такие разные и такие одинаковые в натянутых на тела хламидах, похожи на зверей. Нет в них ни праведности, ни героизма, потому что эти высокие понятия появляются только там, где за оболочкой есть дух. А у ребят - но не у всех, справедливости ради - воспитание духа ещё не произошло. У некоторых, забегая вперёд, не произойдёт вовсе - по разным причинам. Один погибнет, ещё не попав на поле боя - просто по несчастному стечению обстоятельств; вторых показательно расстреляют, чтоб остальным была наука. Третий останется жив - до поры-до времени, ведь на сцене разыгрывают только первый том, а есть ещё том второй; просто он никогда не эволюционирует до следующей ступени человека, потому что внутри у него не душа, а мелкая душонка. Всякое случается.
Духа нет, есть голодный рот. Жить хочется, мама. Хлеба хочется, мама, и сна, и бабу.
Но за оскалом нет-нет, а проскальзывает какой-то человеческий облик - измученный, правда, затихший, неспособный более выносить унижения и мат. Редко. Но бывает. Как солнечный зайчик на реке. Так плачущий сын поднимается с колен пришедшей спасти его матери - потому что его ждут задиры-товарищи, потому что тело хочет безопасности, а душа становится человечьей и понимает, что иногда долг важнее собственной шкуры.
Это всё для того, чтобы полное грязи болото сомкнулось над твоей, зритель, головой не до конца. Подыши чуть-чуть - и ныряй обратно.


@темы: Where I've been, What I've seen, Тиятральное