Титановые голосовые связки Донны Ноубл
Написали на моём пепелище: здесь танцуют.
"Матросская тишина" - это спектакль-поезд. И дело не только (не столько) в том, что железнодорожная тематика тут самая непосредственная: шум колёс, стучащих о рельсы, в первом действии и вагон для тяжелораненых в третьем. Ты запрыгиваешь на этот поезд и первые полчаса неспешно ползёшь вперёд: глядишь в окно, рассматриваешь попутчиков, пряча глаза, когда возникает риск пересечься взглядами, и думаешь о том, что это, конечно, хороший, ровный спектакль - но не более того. Банальная история пьяницы-отца (гениальная роль Фёдора Лаврова, вот без лишних слов гениальная), который хочет вырастить из сына (очень хорошо, без скидок на фамилию и молодость, справляющийся Павел Табаков) великого скрипача, и мальчишки, который, как все мальчишки, хочет увиваться за красивой девочкой со двора, таскать ей отцовские фотокарточки, и совсем не хочет быть битым и мучить инструмент. Ну что тут ещё расскажешь? На дворе 1929 год, и всё кажется размеренным, неторопливым, и можно надвинуть на глаза шляпу и помечтать о Палестине... или о Москве. О чём угодно можно помечтать. Ведь в маленьком городе Тульчине уже (ещё) нет войны. И все пути открыты.
Фирменный поезд "Матросская тишина" идёт дальше, в 1937 год. Он останавливается в общежитии Московской консерватории, где мальчики и девочки снова переживают то, что так знакомо: любовь и нервные срывы, первые профессиональные успехи, столкновения с реальной жизнью, которая вносит коррективы в радужные взгляды на будущее. Чувство тревоги, похожее на вибрацию верхней полки плацкарта, возникает где-то здесь. Её приносит с собой Славка Лебедев, которого исключили из комсомола и сняли со стипендии. Её приносит с собой горе-отец Абрам Шварц, чьи письма его сын в течение трёх лет с завидным упорством рвёт, не читая. На это мучительно смотреть - на сыновнюю грубость и жгучий стыд, на неловко подкашивающегося Шварца, который сам всё-всё прекрасно про себя понимает - но который, даже наделав кучу ошибок, любит, оглушительно, ослепительно любит своего ребёнка... и вот спектакль трогается дальше, увозя из этой горчащей сцены, уводит тебя под руки, как Хана уводит Шварца, и ты прижимаешься носом к стеклу, потому что внезапно с абсолютной ясностью понимаешь: скорость, которую набрал этот поезд, свидетельствует об одном - вагоны катятся под откос, и ничего хорошего тебя там не ждёт.
..."Матросская тишина" - спектакль-поезд. Безжалостно разогнавшись, он неминуемо разобьётся вместе с тобой. Но перед этим печальным финалом тебе сперва предстоит пережить ещё несколько разговоров, несколько монологов, несколько... взглядов, которые - в самое нутро.
"Матросская тишина" - из тех пьес, где нет ничего стопроцентно разложенного по полочкам, пронумерованного и учтённого. Многие вещи приходится сплетать воедино интуитивно, искать обоснования, досказывать самому. С другой стороны, от этого какими-то особенно живыми кажутся эти мальчишки и девчонки, мужчины и женщины, старики и старухи. "Матросская тишина" - из тех спектаклей, где режиссёр немножко слукавил, оборвав повествование на высшей точке драмы, чтобы зритель точно прижал ладонь ко рту и беззвучно затрясся. Как и в "Заводном апельсине" Кубрика, это очень смещает акценты по сравнению с первоисточником. Но, ей-богу, здесь стоило их сместить - ради невероятно красиво решённой финальной сцены; ради того, чтобы последний разговор Давида и Абрама достал до каждого нейрона.
- Мы стояли. Лил дождь. И где-то далеко гудел поезд. А немцы, очевидно, кого-то ждали. Какого-то начальника. И тогда этот Филимон снова крикнул: «Ну, сыграй же нам кадиш, пархатый черт!» И знаешь, Додик, я вдруг ужасно рассердился… И на этого Филимона, и на немцев, и даже на самого себя! Ну почему я стою в грязи, с опущенной головой, и почему у меня дрожат руки… Я поднял твою скрипочку, твою половинку, на которой ты учился играть упражнения Ауэра, и подбежал к господину Филимону, и ударил его этой скрипочкой по морде, и даже успел крикнуть: «Когда вернутся наши, они повесят тебя, как бешеную собаку!»
- А дальше? Что было дальше?
- Это все. Для меня уже не было никакого «дальше». Дальше, милый, начинается твое «дальше».


Это такая болезненная терапия для любого ребёнка и любого родителя. Для каждого, кому когда-либо бывало стыдно за что-то в поведении отца или матери. Для каждого, кто хотел для своего ребёнка лучшей доли. Для каждого, кому не хватило правильных слов - а их никогда не хватает. Это история о том, какие формы может принимать любовь между двумя поколениями, проходя через отрицание у одного и через посыпание головы пеплом у другого - и обратно. Горькая, непростая история.
Но её стоит пережить, чтобы, под аплодисменты выбравшись из обломков этого поезда, понять, что тебе есть, кого любить, кем гордиться и за что быть благодарным.


@темы: Всем восторг, посоны!, Where I've been, What I've seen, Тиятральное